Они решили унизить старика на пирсе… но через несколько минут сами стояли перед ним на коленях
Старик сидел у воды так спокойно, будто уже знал конец этой истории.
Трое молодых парней шли к нему сзади.
С наглыми улыбками.
С пустыми глазами.
С той опасной уверенностью, которая появляется у людей, когда они слишком долго остаются безнаказанными.
Они думали, что нашли слабого.
Они ошиблись.
Утро было серым.
Холодным.
Туман лежал над озером, как старая простыня, наброшенная на чужую тайну.
Вода почти не двигалась.
Только тонкий поплавок чуть покачивался у самого края деревянного пирса.
На конце пирса сидел пожилой мужчина.
Невысокий.
Сутулый.
В потертой куртке, старой вязаной шапке и с руками, покрытыми темными пятнами времени.
Рядом стояло металлическое ведро.
В нем плескались две рыбы.
Ничего особенного.
Просто старик.
Просто озеро.
Просто утро.
Но иногда самые страшные истории начинаются именно так.
Тихо.
Почти незаметно.
Старик держал удочку двумя руками и смотрел на воду.
Не на берег.
Не по сторонам.
А именно туда, где под мутной поверхностью дрожала тонкая леска.
Казалось, он слышал то, чего не слышали другие.
Шорох камышей.
Скрип старых досок.
И шаги.
Три пары тяжелых шагов.
Они приближались сзади.
— Смотри-ка, кто тут у нас, — протянул первый парень.
Он был широкоплечий, в дорогой спортивной куртке.
Говорил громко.
Так, чтобы остальные услышали, какой он важный.
Второй держал в руке банку энергетика и ухмылялся.
Третий шел чуть позади.
Молчал.
Но улыбался хуже всех.
Старик не обернулся.
Даже плечом не повел.
— Эй, дед, — сказал первый громче. — Ты оглох?
Поплавок дернулся.
Старик чуть приподнял удочку.
Проверил леску.
И только потом спокойно ответил:
— Слышу.
Один короткий ответ.
Без страха.
Без злости.
Именно это их задело.
Понимаете?
Хулиганам не нужен ответ.
Им нужна реакция.
Испуг.
Унижение.
Дрожащие руки.
А старик просто сидел.
Как будто они были шумом ветра.
— Ты знаешь, где сидишь? — спросил второй.
— На пирсе, — сказал старик.
Парни переглянулись.
— Очень смешно, дед.
— Озеро наше, — сказал первый. — Здесь просто так никто не рыбачит.
Старик медленно повернул голову.
Его лицо было спокойным.
Но глаза…
В этих глазах не было старческой растерянности.
Там была тишина.
Глубокая.
Тяжелая.
Как вода подо льдом.
— Озеро общее, — сказал он. — Я никому не мешаю.
— Общее? — первый сделал шаг ближе. — Ты нам сейчас закон читать будешь?
— Нет.
— Тогда плати.
Старик снова посмотрел на воду.
— За что?
— За место.
— Я здесь сорок лет ловлю.
Эти слова прозвучали тихо.
Но почему-то на секунду стало холоднее.
Третий парень впервые заговорил:
— Сорок лет? Ну вот. Значит, пора уступить место молодым.
Они засмеялись.
Громко.
Неприятно.
Старик молчал.
Он просто сидел.
И это молчание начало бесить их сильнее, чем любой крик.
— Дед, ты не понял, — сказал первый. — Мы сюда приходим каждый день. Это наше место.
— Не видел вас раньше.
— Теперь увидишь.
— Возможно.
— Ты издеваешься?
Старик вздохнул.
Не раздраженно.
Скорее устало.
Так вздыхает человек, который уже видел слишком много глупости в жизни.
— Ребята, идите своей дорогой.
Слова были спокойные.
Но в них была граница.
Невидимая черта.
И первый парень ее почувствовал.
— Ты мне будешь говорить, куда идти?
Он подошел ближе.
Доски пирса скрипнули под его кроссовками.
Старик не поднялся.
Не отодвинулся.
Не попросил пощады.
Тогда второй парень пнул ведро.
Сильно.
Металл глухо звякнул.
Ведро перевернулось, покатилось по доскам и с плеском упало в воду.
Рыба исчезла под темной поверхностью.
На пирсе повисла тишина.
Такая плотная, что даже туман будто застыл.
Старик медленно посмотрел на место, где стояло ведро.
Потом на воду.
Потом снова на поплавок.
И ничего не сказал.
— Ну? — усмехнулся второй. — Обиделся?
Молчание.
— Рыбку жалко?
Молчание.
Первый парень нахмурился.
— Ты что, совсем страх потерял?
Старик тихо произнес:
— Нет.
— Тогда почему молчишь?
Старик повернулся к нему.
— Потому что даю вам шанс уйти.
На секунду никто не засмеялся.
Даже воздух стал тяжелее.
А потом первый парень фыркнул.
— Шанс? Ты нам даешь шанс?
Он сжал кулак.
— Ты, старый мешок, сейчас сам отсюда поползешь.
Он поднял руку.
И замахнулся.
Но удар так и не дошел.
Старик двигался не быстро.
Нет.
Даже не резко.
Он просто чуть сместился в сторону, поднял руку и перехватил запястье парня.
Обычным движением.
Почти ленивым.
Но лицо хулигана сразу исказилось.
— А-а! Отпусти!
Кулак повис в воздухе.
Парень дернулся.
Еще раз.
Но не смог вырваться.
Старик держал его за руку двумя пальцами.
Всего двумя.
И смотрел ему прямо в глаза.
— Я сказал, — тихо произнес он, — уходите.
Второй шагнул вперед.
— Ты чего творишь, дед?!
Старик даже не повернулся.
— Не подходи.
— А то что?
Старик отпустил первого.
Тот отшатнулся назад, хватаясь за запястье.
На коже уже краснел след.
И вот тогда третий парень перестал улыбаться.
Он смотрел на старика внимательно.
Очень внимательно.
Как будто начал что-то понимать.
— Слушай… — пробормотал он. — Я его где-то видел.
Первый зло сплюнул.
— Да плевать, где ты его видел!
Он снова полез вперед.
Но в этот момент с берега послышался голос.
— Руки убрали.
Голос был мужской.
Грубый.
Командный.
Парни обернулись.
Из тумана вышли двое мужчин.
Один — в форме лесной охраны.
Второй — в темной куртке, с телефоном в руке.
За ними, чуть дальше, стояла женщина средних лет.
Она снимала всё происходящее на камеру.
Первый парень побледнел.
— Мы ничего не сделали.
Женщина нервно усмехнулась.
— Конечно. Только ведро в воду само прыгнуло.
Старик медленно поднялся.
И только теперь стало видно, что он не такой уж слабый.
Да, возраст согнул его плечи.
Да, движения были осторожными.
Но в нем было что-то стальное.
Что-то, что не ломается от грубого слова.
Первый парень попытался улыбнуться.
— Ладно, дед, мы пошутили.
Старик посмотрел на него.
— Нет.
Одно слово.
И улыбка исчезла.
— Вы не шутили.
Он сделал шаг вперед.
Парни невольно отступили.
— Вы подошли к пожилому человеку втроем. Требовали деньги. Угрожали. Испортили чужое имущество. Попытались ударить.
Он говорил спокойно.
Без крика.
И от этого было страшнее.
— Это не шутка. Это трусость.
Первый сжал челюсть.
— Ты не знаешь, с кем разговариваешь.
Старик чуть наклонил голову.
— Знаю.
Он посмотрел на каждого по очереди.
— С мальчиками, которые путают силу с наглостью.
Второй хотел что-то сказать, но голос застрял.
Лесник подошел ближе.
— Документы.
— За что? — дернулся первый.
— За вымогательство и хулиганство для начала.
— Да вы не докажете!
Женщина подняла телефон.
— Уже доказали.
Парни переглянулись.
Теперь смеялись уже не они.
Но история еще не закончилась.
Потому что старик вдруг сказал:
— Не вызывайте полицию.
Все замерли.
Даже лесник повернулся к нему.
— Иван Петрович, вы уверены?
Иван Петрович.
Вот как его звали.
Но почему лесник произнес это имя с таким уважением?
Почему женщина сразу опустила голос?
Почему третий парень вдруг побледнел еще сильнее?
— Иван Петрович? — повторил он почти шепотом.
Старик посмотрел на него.
— Ты меня знаешь?
Парень сглотнул.
— Мой отец… он говорил про вас.
Первый раздраженно бросил:
— Да что с тобой?
Третий не ответил.
Он смотрел на старика так, будто перед ним стоял не рыбак, а человек из легенды.
— Вы… вы тот самый спасатель?
Старик молчал.
Женщина на берегу тихо сказала:
— Не просто спасатель.
И тут воздух изменился.
Вся сцена вдруг стала другой.
Пирс.
Туман.
Старик.
Парни.
Все будто встало на свои места.
Лесник тихо произнес:
— Двадцать семь лет назад он вытащил из этого озера автобус с детьми. Один. Пока остальные ждали технику.
Первый парень нахмурился.
— Что?
— Здесь, — сказал лесник. — Почти на этом месте.
Старик резко отвернулся.
— Не надо.
Но лесник уже говорил.
Может, потому что молчал слишком долго.
— Школьный автобус сорвался с дороги зимой. Лед треснул. Машина ушла под воду. Люди кричали. Дети били руками в стекла.
Второй парень медленно опустил глаза.
— Иван Петрович тогда был начальником спасательной группы. Он прыгнул в воду без страховки. В ледяную воду. Семь раз нырял.
Старик сжал пальцы.
— Хватит.
— Он спас двадцать одного ребенка, — продолжил лесник. — А своего сына не успел.
Тишина.
Не обычная.
Та, от которой внутри становится пусто.
Парни стояли как прибитые.
Даже первый больше не пытался выглядеть дерзким.
Старик смотрел на воду.
И теперь стало понятно, почему он сидел именно здесь.
Не ради рыбы.
Не ради отдыха.
Он приходил сюда к памяти.
К боли.
К человеку, которого не смог вернуть.
Женщина тихо добавила:
— Каждый год в этот день он приходит сюда. С утра. Сидит до полудня. Один.
Первый парень открыл рот.
Но не нашел слов.
А что тут скажешь?
«Извините, мы не знали»?
Разве незнание дает право быть мерзавцем?
Старик медленно повернулся к ним.
— Я не хотел, чтобы вы это слышали.
Его голос впервые дрогнул.
Совсем немного.
Но достаточно, чтобы стало больно.
— Не потому что стыжусь. А потому что чужая боль не должна быть уроком для тех, кто мог бы просто оставаться людьми.
Эти слова ударили сильнее пощечины.
Третий парень опустил голову.
— Простите.
Первый резко посмотрел на него.
— Ты чего?
— Заткнись, — тихо сказал третий.
И это прозвучало так неожиданно, что остальные замолчали.
Он шагнул к старику.
Медленно.
Без наглости.
Без улыбки.
— Простите нас.
Старик не ответил.
Третий повернулся к друзьям.
— Вы вообще понимаете, что мы сделали?
Первый попытался усмехнуться.
— Да ладно тебе. Старик цел, никто никого не убил.
Тогда третий резко схватил его за куртку.
— Ты чуть не ударил человека, который спас моего отца.
Все замерли.
— Что? — прошептал второй.
Парень дрожал.
Теперь уже от злости.
Но не на старика.
На себя.
На друзей.
На всю эту мерзкую сцену.
— Мой отец был в том автобусе. Ему было девять. Он рассказывал про человека, который разбил стекло голыми руками. Про человека, который вынес его из воды и отдал врачам. Про человека, который потом вернулся обратно за другими.
Он повернулся к Ивану Петровичу.
Глаза у него покраснели.
— Если бы не вы, меня бы не было.
Старик закрыл глаза.
На секунду.
Только на секунду.
Но по лицу стало видно: он не ожидал этого удара памяти.
Иногда благодарность тоже ранит.
Потому что напоминает о тех, кого спасти не удалось.
— Как зовут твоего отца? — тихо спросил он.
— Андрей Соколов.
Старик долго молчал.
Потом едва заметно кивнул.
— Помню.
Парень не выдержал.
Опустился на колени прямо на мокрые доски пирса.
— Простите.
Первый смотрел на него в ужасе.
— Встань, ты что творишь?
— Нет, — сказал парень. — Это ты встань перед ним на колени.
— Ты больной?
— Нет. Я впервые за долгое время нормальный.
Второй медленно снял капюшон.
Его лицо уже не было наглым.
Только растерянным.
— Дед… то есть… Иван Петрович… мы правда не знали.
Старик посмотрел на него.
— Вы не обязаны были знать, кто я.
Он сделал паузу.
— Вы обязаны были знать, кто вы.
Эта фраза повисла над водой.
И никто не смог от нее спрятаться.
Первый парень стоял дольше всех.
Гордость боролась в нем с чем-то новым.
Стыдом.
Но стыд — тяжелая вещь.
Не каждый выдерживает.
Он отвернулся.
— Я не буду унижаться.
Старик спокойно сказал:
— Ты уже унизился.
Первый резко повернулся.
— Что?
— Когда поднял руку на старика. Когда пнул ведро. Когда требовал деньги. Ты уже сделал это с собой.
Парень хотел ответить.
Но не смог.
Потому что правда не спорит.
Она просто стоит рядом.
И смотрит.
Лесник достал телефон.
— Иван Петрович, я все-таки вызову наряд.
Старик поднял руку.
— Подождите.
— Но они должны отвечать.
— Будут.
Он посмотрел на парней.
— Только не так.
Первый насторожился.
— В смысле?
Старик указал на воду.
— Ведро достанете.
Потом на берег.
— Пирс почините. Третья доска прогнила. Там дети летом бегают.
Потом на старую табличку возле тропинки.
— И поставите новую. С именами тех, кто погиб в автобусе. Старую давно сорвало ветром.
Парни молчали.
— А еще, — добавил старик, — придете завтра в дом престарелых у поселка. Там нужен ремонт забора.
Первый дернулся.
— Мы вам что, рабочие?
Старик посмотрел на лесника.
— Тогда полиция.
Пауза.
Короткая.
Жесткая.
Второй быстро сказал:
— Мы сделаем.
Третий кивнул.
— Я точно сделаю.
Все посмотрели на первого.
Он стиснул зубы.
Внутри у него еще кипела злость.
Но вокруг больше не было его сцены.
Не было зрителей, перед которыми можно было изображать силу.
Была только правда.
И старик.
— Ладно, — бросил он. — Сделаем.
— Не «ладно», — тихо сказал третий.
Первый посмотрел на него.
Тот не отвел глаз.
— Скажи нормально.
Первый тяжело выдохнул.
Посмотрел на старика.
— Простите.
Слово вышло кривым.
Тяжелым.
Почти выдавленным.
Но вышло.
Старик долго смотрел на него.
Потом сказал:
— Посмотрим.
Не «прощаю».
Не «ничего страшного».
Потому что страшное было.
Потому что прощение нельзя бросать как мелочь.
Его надо заслужить.
Парни сняли обувь.
Полезли в холодную воду за ведром.
Второй вскрикнул от ледяного холода.
Первый ругнулся.
Третий молча нырнул по пояс и ухватил металлическую ручку.
Когда они вытащили ведро, оно было помято.
Рыбы уже не было.
Старик взял ведро.
Посмотрел на вмятину.
Провел пальцами по краю.
И вдруг тихо сказал:
— Его мне сын подарил.
Парни замерли.
— За неделю до той аварии.
Никто не шевелился.
Даже лесник отвернулся.
Потому что такие слова нельзя слушать прямо.
Они слишком личные.
Слишком острые.
Первый парень медленно опустил глаза.
И впервые выглядел не злым.
А маленьким.
Потерянным.
— Я… я куплю новое.
Старик покачал головой.
— Новое не будет этим.
Парень сглотнул.
— Тогда я починю.
Старик посмотрел на него внимательно.
— Сам?
— Сам.
— Посмотрим, какие у тебя руки.
Впервые в голосе старика мелькнуло что-то похожее на усталую насмешку.
Не злую.
Живую.
И в этот момент напряжение чуть ослабло.
Но только чуть.
Потому что впереди было главное.
На следующий день они пришли.
Все трое.
Хотите правду?
Старик не верил, что придут.
Лесник тоже.
Женщина, снявшая видео, тем более.
Но утром у пирса стояли три парня с инструментами, досками и краской.
Первый принес помятое ведро.
Выправленное.
Не идеально.
Но аккуратно.
Ручка была заменена.
Край зачищен.
На боку осталась маленькая вмятина.
Старик посмотрел на нее и молча кивнул.
— Почему не выровнял до конца? — спросил он.
Первый тихо ответил:
— Не смог. Но подумал… пусть останется. Чтобы я помнил.
Старик ничего не сказал.
Но взял ведро.
Это уже было больше, чем прощение.
Они работали весь день.
Без шуток.
Без музыки.
Без показной бравады.
Меняли доски.
Таскали старые брусья.
Чистили берег от мусора, который сами же когда-то бросали.
А старик сидел рядом.
Не командовал.
Не унижал.
Просто смотрел.
Иногда подсказывал.
— Гвоздь не так.
— Доску сначала приложи.
— Не торопись. Быстро — не значит хорошо.
Первый злился.
Но молчал.
И с каждым часом его злость становилась меньше.
Потому что работа делает с человеком странную вещь.
Она вытаскивает наружу то, что словами не достать.
К вечеру они поставили новую табличку.
Деревянную.
С металлической пластиной.
На ней были имена.
Двадцать одно спасенное имя не писали.
Только семь погибших.
И среди них:
Михаил Иванов.
Сын Ивана Петровича.
Первый парень долго смотрел на это имя.
Потом спросил:
— Сколько ему было?
Старик ответил не сразу.
— Десять.
Второй тихо выругался себе под нос.
Не грубо.
От боли.
Третий снял шапку.
Первый тоже.
Хотя еще вчера смеялся бы над таким жестом.
Старик стоял перед табличкой.
Ветер трепал его седые волосы.
Вода тихо билась о сваи.
— Я тогда спас многих, — сказал он. — Но каждую ночь вижу только одного.
Никто не ответил.
Что тут ответишь?
— Люди потом говорили: герой. Медали давали. Газеты писали. А я смотрел на пустую кровать сына и думал… какой же я герой, если не успел к нему?
Первый парень вдруг сел на край пирса.
Закрыл лицо руками.
— Я вчера хотел вас ударить.
Старик повернулся.
— Хотел.
— За что?
— Не знаю.
— Знаешь.
Парень поднял глаза.
Старик сказал:
— Потому что внутри у тебя злость. А ты ищешь того, кто слабее, чтобы вылить ее.
Эти слова попали точно.
Первый побледнел.
— Мой отец бил мать, — вдруг сказал он.
Тишина стала другой.
— Я ушел из дома в шестнадцать. Потом решил, что если я буду страшнее всех, меня никто не тронет.
Он горько усмехнулся.
— Глупо, да?
Старик сел рядом.
Медленно.
С трудом.
— Не глупо. Опасно.
Парень смотрел на воду.
— Я не хочу быть как он.
— Тогда перестань тренироваться.
— В чем?
— В жестокости.
Эта фраза ударила мягко.
Но глубоко.
Иногда человеку не нужен крик.
Ему нужно, чтобы кто-то назвал его болезнь.
Точно.
Без ненависти.
Вечером они пошли в дом престарелых.
И там все окончательно изменилось.
Потому что старики знали Ивана Петровича.
Все.
Кто-то называл его Ванечкой.
Кто-то командиром.
Кто-то просто кивал с уважением.
Парни красили забор.
Чинили калитку.
Носили тяжелые мешки.
А потом одна бабушка в синем платке подозвала первого.
— Сынок, подойди.
Он неловко подошел.
— Да?
Она дала ему старую фотографию.
На ней был молодой Иван Петрович.
С мокрыми волосами.
С ребенком на руках.
— Это мой внук, — сказала она. — Он тогда был в автобусе. Выжил.
Парень взял фотографию дрожащими пальцами.
— Он жив?
Бабушка улыбнулась.
— Жив. Врачом стал.
Первый долго смотрел на фото.
Потом вернул его осторожно.
Так, будто держал стекло.
И в этот момент что-то в нем сломалось.
Не плохое.
Наоборот.
Сломалась та гнилая броня, за которой он прятался.
Поздно вечером трое парней снова стояли у пирса.
Старик собирал удочки.
Первый подошел к нему.
— Иван Петрович.
— Что?
— Можно я завтра приду?
Старик поднял взгляд.
— Зачем?
Парень пожал плечами.
— Рыбачить.
Пауза.
— У тебя есть удочка?
— Нет.
— Тогда зачем приходить?
— Научите?
Второй удивленно посмотрел на него.
Третий едва заметно улыбнулся.
Старик долго молчал.
Очень долго.
Потом сказал:
— Приходи в шесть.
— Утра?
— Рыба ночью спит меньше, чем такие, как ты.
Парень впервые улыбнулся нормально.
Без наглости.
Без яда.
Просто улыбнулся.
На следующий день он пришел.
Один.
В шесть утра.
С термосом чая и хлебом.
Старик уже сидел на пирсе.
— Опоздал на три минуты, — сказал он.
— Автобус задержался.
— Рыбу это не волнует.
Парень сел рядом.
Молчали долго.
Потом старик дал ему удочку.
— Держи не как дубинку. Удочка — не оружие.
Парень кивнул.
— Понял.
— Не понял. Но поймешь.
День за днем он приходил.
Иногда с друзьями.
Иногда один.
Они больше не шумели на берегу.
Не гоняли слабых.
Не требовали денег.
Они ремонтировали пирс.
Убирали мусор.
Помогали в доме престарелых.
Люди сначала не верили.
Потом привыкли.
А через месяц у озера появилась новая табличка:
«Здесь память сильнее страха. Уважай тех, кто был до тебя».
Подписи не было.
Но все знали, кто ее поставил.
Однажды первый парень принес Ивану Петровичу новое ведро.
Не вместо старого.
Рядом.
На нем была маленькая гравировка:
«За шанс стать человеком».
Старик прочитал.
Ничего не сказал.
Только отвернулся к воде.
Но парень успел заметить, как старик быстро вытер глаза рукавом.
Прошло лето.
Потом осень.
Туман снова начал ложиться над озером.
Однажды Иван Петрович не пришел.
Парень ждал на пирсе до восьми.
Потом до девяти.
Потом побежал к его дому.
Дверь открыла соседка.
Лицо у нее было красным от слез.
— Его увезли ночью.
В больницу.
Парень приехал туда первым.
Потом второй.
Потом третий.
В палате старик лежал бледный.
Маленький.
Будто вся его сила осталась на том старом пирсе.
Он открыл глаза.
— Пришли?
Первый сел рядом.
— Конечно.
— Пирс не бросайте.
— Не бросим.
— Табличку проверяйте.
— Проверим.
— И людей не трогайте.
Парень сжал его руку.
— Никогда.
Старик посмотрел на него долго.
— Вот теперь верю.
Через неделю Ивана Петровича не стало.
На похороны пришел весь поселок.
И еще десятки людей из других городов.
Взрослые мужчины.
Женщины с детьми.
Врачи.
Учителя.
Пожарные.
Те самые спасенные дети.
Теперь уже взрослые.
Они стояли молча.
И каждый держал в руках цветы.
Первый парень стоял у могилы и не плакал.
Не потому что не хотел.
А потому что внутри было слишком много.
Вины.
Благодарности.
Боли.
И обещания.
После похорон он вернулся на пирс.
Сел на складной стул.
Взял старую удочку.
Рядом поставил помятое ведро.
То самое.
Вода была тихой.
Туман стелился низко.
Поплавок дрожал у самой поверхности.
И вдруг на берегу послышались голоса.
Двое подростков подошли к пирсу.
Громкие.
Наглые.
С такими же улыбками, как у него когда-то.
— Эй, мужик, — сказал один. — Это наше место.
Парень медленно повернул голову.
Посмотрел на них.
И тихо сказал:
— Сядьте.
Подростки замерли.
— Что?
— Сядьте, говорю.
В его голосе не было угрозы.
Но было что-то твердое.
То, чему научил старик.
Они неуверенно сели на край пирса.
Парень налил чай в крышку термоса.
Протянул одному.
— Сейчас я расскажу вам историю.
— Какую еще историю?
Он посмотрел на воду.
На старое ведро.
На табличку.
И ответил:
— Про человека, которого нельзя было унижать.
Поплавок дернулся.
Вода пошла кругами.
А над озером снова поднялся туман.
Тот самый.
Холодный.
Тихий.
Словно память.
И если бы Иван Петрович мог видеть это утро, он, наверное, впервые за много лет спокойно улыбнулся бы.
Потому что некоторые люди уходят.
Но их сила остается.
В чужих руках.
В исправленных ошибках.
В словах, сказанных вовремя.
И в одном простом уроке:
никогда не путай старость со слабостью.
И никогда не подходи к человеку с кулаком.
Ты не знаешь, какую боль он уже победил.
