Женщина, которая никого не ждала: как один опоздавший автобус, чужая колбаса и старый чай в термосе привели Ларису Андреевну к той самой жизни, от которой она всю жизнь бежала »

Название: « Женщина, которая никого не ждала: как один опоздавший автобус, чужая колбаса и старый чай в термосе привели Ларису Андреевну к той самой жизни, от которой она всю жизнь бежала »

— Женщина, скажите, автобус-то уже ушел? — к остановке, спотыкаясь и тяжело дыша, подбежал мужичок.
Лариса Андреевна скосила на него глаз и тут же отвернулась. Лет пятьдесят с хвостиком, куртка потертая, из тех, что носят по десять лет не снимая, штаны пузырями на коленях, через плечо — брезентовая сумка, такая тяжелая, что лямка впилась в плечо. И усы. Маленькие, неровные, какие-то сиротские. Усы она с молодости на дух не переносила.
Ответа он не дождался, но не ушел.
— Женщина, ну что вам, сложно ответить? Последний ушел уже или еще нет? Вы ж вроде тоже ждете? — он отдышался, с кряхтением бухнул свою сумку на лавку, прямо рядом с ней. Лавка качнулась.
— Я никого и ничего не жду, — отрезала Лариса Андреевна. Голос получился слишком резкий, даже для нее самой. Смягчилась на полтона: — Автобус какой-то отъехал минут пять назад. Я не смотрела куда.
— Ну все, приехали! — мужик сел так, что старая лавка жалобно взвизгнула под ним. — Значит, оба опоздали?
«Господи, вот привязался, — подумала Лариса Андреевна и поплотнее запахнула плащ. — Надо было дома сидеть». Она уже собиралась встать и уйти, но что-то не пускало.
А вышла она сегодня просто так. Час назад дома стало вдруг невыносимо. Не то чтобы душно — проветрено было. А как-то… пусто. Звеняще пусто. Раньше такого не бывало.
Всю свою жизнь Лариса Андреевна жила одна и считала это главным своим достижением. Пока подружки бегали на свидания, выходили замуж, потом разводились, потом опять выходили, рожали, не спали ночами, она строила себе другую жизнь.
Она слишком хорошо помнила, откуда сбежала. Деревня, покосившийся дом, мать, которая рожала каждый год. Семеро по лавкам — это не поговорка, это был их быт. А потом мать, не справляясь, троих младших молча отвезла в интернат. Лариса была старшей. Она смотрела, как увозят ее братьев, и в тот же вечер собрала узелок и ушла на станцию. В город.
В городе она выучилась на бухгалтера. Устроилась в центральный ресторан — самое хлебное место в городе. Свадьбы, банкеты, юбилеи, поминки — жизнь кипела круглые сутки. Она была нужна. Сначала просто бухгалтер, потом — главный бухгалтер. Ее уважали. Ее боялись. Зарплата была хорошая, заведующий всегда подкидывал дефицитные продукты, квартиру она купила сама, без мужика. Ездила в санатории, когда хотела. И ей честно казалось — другой жизни не надо.
А потом все кончилось в один день. Год назад ресторан купил новый хозяин, молодой, наглый, в очках за сто тысяч. Он вызвал ее в кабинет и сказал, что она — « аналоговый специалист в цифровом мире » и что ее методы устарели. Предложил уйти по собственному. Ее, Ларису Андреевну, которая этот ресторан держала тридцать лет!
Сначала она еще дергалась. Ходила по собеседованиям. Там ей предлагали копейки и работу кассиром в « Пятерочке ». А туда, куда она хотела — брали девочек с нарощенными ресницами. Она плюнула. Села дома. Деньги были — отложила, пенсию получала неплохую.
Первые полгода было как в раю. Никаких будильников. Никаких отчетов. Хочешь — спи до обеда. Хочешь — иди на выставку. Она записалась на скандинавскую ходьбу, ходила с палками по парку, пугая голубей.
А потом радость кончилась. Палки надоели. Выставки надоели. Подруги все были заняты — у кого внуки, у кого дача, у кого муж болеет. Телефон молчал по два-три дня. И вот сегодня этот звонкий вечер, когда город живет, гудит, машины летят, парочки обнимаются, а она сидит на остановке, и ее будто нет. Прозрачная стала. Никому не нужная. Совсем.
И тут этот мужик.
— А ты что, тоже ночевать негде? — вдруг спросил он совсем другим тоном, просто, без заискивания. — Я тут как-то раз до утра сидел. Тоже смену отработал и опоздал. Тогда лето было, тепло. А сегодня — зябко. Ничего, у меня бутерброды есть. Ты не бойся. Садись нормально. Не обижу. На, держи, хлеб свежий сегодня, колбасу в заводском ларьке взял. Сейчас чай налью, горячий, сладкий, согреемся.
И он, совершенно не спрашивая разрешения, перешел на « ты » и сунул ей в руку бутерброд. Большой, щедрый, с толстым кружком настоящей докторской.
Лариса Андреевна хотела гордо отказаться. Она уже лет пять не ела колбасу — холестерин, диета, врач запретил. Но от бутерброда пахло так, что у нее вдруг закружилась голова. Она поняла, что дико, просто до дрожи голодна. Она же сегодня не ужинала. И не обедала толком.
Она откусила. И чуть не застонала. Хлеб был мягкий, чуть кисловатый, настоящий, а колбаса — та самая, из детства, розовая, с запахом чеснока.
Мужик смотрел на нее и довольно улыбался в свои нелюбимые усы.
— Ну что, вкусно? А то! Ешь, ешь. На, чай держи, осторожно, горячий, — он протянул ей железную крышку от термоса, из которой валил пар.
— Как звать-то тебя? — спросил он, пока она жевала.
— Лариса Андреевна, — пробурчала она с набитым ртом и сама удивилась, что ответила.
— Значит, Лариса! — он кивнул так радостно, будто ему сообщили о выигрыше. — А я — дядька Митька. Ну, по паспорту Дмитрий Иваныч. Дмитриев. Раньше на станкозаводе токарем был, разряд был, уважали. А потом сократили к чертям. Теперь вот в охране, в складах за городом, сутки через трое. Мать у меня там, в деревне еще живет, болеет, старая совсем, девяносто почти. Я ей на лекарства зарабатываю. Авось еще поживет. А семья… была семья. Сын взрослый уже, в Питере, не звонит. Жена… жена к другому ушла, давно. Так и живу, — он вздохнул, но глаза у него оставались добрыми, какими-то виноватыми.
Он посмотрел на дорогу, где давно не было автобусов.
— Тебе-то далеко до дома, Лариса? Хочешь, я тебе на такси дам? У меня есть немного. Мне-то за город ночью никто не повезет, а если и повезет — двойной тариф сдерут, а мне не с руки. А тебе хватит до дома доехать.
И вот в этот момент, глядя на этого чужого, потрепанного дядьку Митьку, который сам опоздал, сам замерз, но предлагает ей последние деньги на такси, Лариса Андреевна вдруг вспомнила Кольку.
Пятый класс. Деревня. Она вечно голодная, в обносках, а Колька, соседский мальчишка, приносил ей в портфеле бутерброды с салом, завернутые в газету. И смотрел точно так же — открыто, без всякой задней мысли. Просто — на, ешь.
И она на секунду снова стала той девчонкой. Без главного бухгалтера, без квартиры, без обиды на весь мир. Просто Лариской.
Она доела бутерброд до последней крошки, допила сладкий, приторный чай, который обжег ей губы, и вдруг сказала то, чего сама от себя никак не ожидала. Голос ее дрогнул, но прозвучал твердо:
— Пойдем ко мне, дядька Митька. Чего на лавке мерзнуть. Вон мой дом, через дорогу, второй подъезд. Свет вон в моем окне горит, видишь? Никуда ехать не надо. Бери свою сумку и пошли. Только учти — у меня рука тяжелая, хоть я и не молодая. И усы свои… потом сбреешь. Пошли.
Мужчина замер с термосом в руке. Потом медленно посмотрел на нее, на дом за ее спиной, снова на нее. В глазах его было такое изумление, будто ему предложили не в квартиру зайти, а в космос полететь.
— А ты… ты чего тут сидела-то, Лариса? Кого ждала?..
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Лариса Андреевна не ответила. Она просто встала. Плащ ее, хороший, дорогой, купленный еще в лучшие времена, колыхнулся. Она подхватила свою сумку — маленькую, аккуратную, совсем не похожую на его баул.
— Ну? Идем или будешь тут до утра сидеть и комаров кормить? Их уже нет, кстати, замерзли все, — буркнула она, но уже не зло.
Дмитрий Иванович, он же дядька Митька, засуетился. Быстро закрутил крышку термоса, запихнул остатки хлеба в пакет. Поднял свою неподъемную сумку. В ней что-то звякнуло.
— Идем, идем… Только… неудобно как-то, Лариса Андреевна. Я ж грязный после смены, — пробормотал он, но уже шел за ней, почти бежал, боясь, что она передумает.
Они перешли дорогу. Город уже затихал. Фонари горели тускло. Лариса Андреевна шла быстро, не оглядываясь, как будто боялась, что если оглянется — решимость пропадет. Ключи она достала заранее.
Подъезд, лифт, который вечно пах котлетами, третий этаж. Дверь. Два замка. Она открыла и впервые за год ей стало неловко за свою квартиру. Слишком чисто, слишком пусто, слишком правильно. Все по полочкам, как в бухгалтерии.
— Заходи. Тапки вот. Мужских нет, так что в этих, в гостевых. Руки мой в ванной, вон там. Полотенце чистое, — скомандовала она, и в голосе ее снова прорезался главный бухгалтер.
Дмитрий Иванович робко топтался в прихожей. Снял ботинки, аккуратно поставил их у стенки. Куртку снимать не стал, стеснялся.
— Да снимай ты свою телогрейку, не украдут! — прикрикнула Лариса.
Он снял. Под курткой оказался свитер, вытянутый, но чистый. Он прошел в кухню и сел на краешек табурета, огромный, неловкий, стараясь занимать как можно меньше места. Сумку поставил у ног.
Лариса Андреевна засуетилась. Поставила чайник. Достала из холодильника сыр, масло, какие-то контейнеры с остатками еды, которую готовила для себя одной и не доедала.
— У меня супа нет, я не варю на одну… — сказала она и осеклась. Фраза прозвучала жалко.
— А у меня в сумке… — дядька Митька оживился и полез в свой баул. — У меня тут картошка вареная, смена не доела. И огурцы соленые, мать передала. Хочешь?
Он выложил на ее чистую скатерть с цветочками три картофелины в мундире, кулек с огурцами, пахнущими укропом и чесноком, и еще один кусок колбасы.
И они стали ужинать. Вдвоем. В полночь. На ее маленькой кухне. Пили чай, уже из ее чайника, но с его сахаром — он любил, чтобы ложка стояла. Ели картошку с огурцами руками. И разговаривали.
Сначала осторожно, потом все смелее. Он рассказал про свою мать, которая почти не встает, но каждый день слушает радио и ругает правительство. Про склад, где он охраняет какие-то ящики с гвоздями, и как там холодно зимой. Про сына, который в Питере, работает программистом и стесняется отца-охранника.
Она рассказала. Впервые за много лет рассказала кому-то правду. Не про то, как ей хорошо одной, а про то, как ее выкинули. Как она сидела дома и смотрела в стену. Как сегодня вышла и поняла, что ее нет. Что она — лишняя деталь в этом городе.
Дядька Митька слушал. Не перебивал. Только кивал и иногда говорил: « Ты это брось, Лариса. Какая ж ты лишняя? Вон какая ты… видная женщина. Строгая только ».
Потом он зевнул, прикрыв рот огромной ладонью.
— Ой, прости, — смутился.
— Ложись в зале, — решила Лариса Андреевна. — Диван раскладушка, но удобный. Белье сейчас дам. А я в спальне. И чтобы без глупостей.
— Да ты что, Лариса Андреевна! — он даже испугался. — Какие глупости! Я… я на полу могу!
— На диване, я сказала! — отрезала она.
Ночью она долго не могла уснуть. Слушала, как в соседней комнате ворочается чужой человек, как скрипит ее диван. Это было странно, но не страшно. Впервые за год в квартире кто-то был. Кто-то дышал, кроме нее.
Утром она проснулась от запаха. Пахло жареным. Она выскочила в кухню в халате и увидела: дядька Митька, уже умытый, причесанный, жарит на ее сковородке яичницу из ее же яиц. На столе — нарезанный хлеб, аккуратно, ровными ломтиками.
— Ты чего хозяйничаешь? — хотела возмутиться она, но получилось как-то беззлобно.
— Так… завтрак… Ты ж не ела вчера почти, — он смутился. — Я подумал, надо…
Они позавтракали вместе. Потом он стал собираться. Долго благодарил. Оставил на столе бумажку с номером телефона, написанным кривым почерком.
— Это… если что… Мать, если помрет, мне надо будет… ну, ты понимаешь… А телефон у меня кнопочный, но работает.
Она кивнула, сунула бумажку в карман халата, чтобы не обидеть.
Он ушел. Квартира снова стала пустой и слишком чистой. Только две кружки в раковине и запах жареных яиц напоминали, что это был не сон.
Лариса Андреевна села на табуретку и вдруг заплакала. Впервые за тот год, когда ее уволили. Плакала беззвучно, от обиды, от одиночества, от того, что какой-то чужой мужик с усами пожалел ее и накормил картошкой.
А через три дня раздался звонок. Звонил он. Голос виноватый:
— Лариса Андреевна, это… Дмитрий. Я это… извините, что беспокою. У меня мать… слегла совсем. Я к ней в деревню еду, а у меня… у меня денег на лекарства не хватает, три тысячи. Я отдам, честное слово, с получки отдам. Не дадите в долг?
Лариса Андреевна хотела сказать « нет ». Она всегда говорила « нет » на такие просьбы. Она была бухгалтер, она считала деньги. Три тысячи — это ее поход в магазин на неделю.
Но она посмотрела на свою пустую кухню, на две кружки, которые так и не помыла, оставила специально.
— Приезжай, — сказала она коротко. — Адрес помнишь?
Он приехал через час. Она дала ему пять тысяч. Сказала: « Сдачи не надо. Купи матери что-нибудь вкусное ».
Он хотел упасть на колени, но она не дала.
С этого началась их странная дружба.
Он стал заходить. То после смены, то в выходной. Всегда с чем-то: то с яблоками из материнского сада, то с банкой меда, то просто с той же колбасой. Она поначалу ворчала, потом привыкла. Она стала варить суп. На двоих. Оказалось, варить на двоих не так тоскливо, как на одну.
Он починил ей кран, который капал полгода. Повесил полку, которая отваливалась. Сбрил усы. Оказалось, без усов он совсем ничего, даже симпатичный.
Подруги, когда узнали, ахнули: « Лариса, ты с ума сошла? Привела бомжа с остановки? Он же тебя обворует! Или пропьет все! »
А Лариса Андреевна только отмахивалась. Она знала — не обворует. У него в сумке, кроме картошки и термоса, ничего и не было.
Однажды он не пришел неделю. Она заволновалась. Набрала его номер — не отвечает. Она, кряхтя и ругая себя за глупость, поехала по адресу, который он ей как-то назвал — общежитие за городом, где живут охранники.
Нашла. Комната маленькая, холодная, пахнет сыростью. А он лежит, с температурой, один. Мать его умерла два дня назад. Похоронил. Сын не приехал. Простыл на кладбище.
Лариса Андреевна не стала ничего говорить. Вызвала врача, купила лекарств. Сидела рядом, пока он не уснул. Потом поехала домой, собрала сумку с едой и вернулась.
Хоронили его мать они вместе. На маленьком деревенском кладбище. Стоял холодный ветер, а Лариса Андреевна держала его за руку, большую, мозолистую, и не отпускала.
А потом, месяца через два, когда все утряслось, он пришел к ней вечером, трезвый, в чистой рубашке, которую она ему как-то подарила, и сказал:
— Лариса, я… я понимаю, я тебе не пара. Ты — главный бухгалтер, а я — охранник. Но… давай жить вместе, а? Я буду тихо. Я много не ем. Я просто… я не могу больше в общежитии. И без тебя… пусто как-то.
Лариса Андреевна смотрела на него долго. На его чистую рубашку, на его руки, которые починили все в ее доме, на его глаза, которые смотрели на нее так же, как смотрел Колька в пятом классе.
Всю жизнь она бежала от семьи. От детей, от пеленок, от чужой жизни рядом. Ей казалось, что свобода — это когда ты одна. А оказалось, что свобода — это когда ты можешь впустить кого-то в свою пустую квартиру в полночь и накормить его картошкой.
— Дурак ты, дядька Митька, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Кто ж так предложение делает? Без цветов даже. Иди за цветами. А потом поговорим. И сумку свою забирай уже насовсем, чего она в прихожей стоит и проход загораживает.
Он не сразу понял. А когда понял — заплакал. Большой, пятидесятилетний мужик, бывший токарь, бывший охранник, плакал на ее маленькой кухне, а она гладила его по коротко стриженной голове и тоже плакала. Тихо, чтобы соседи не услышали.
Автобус в ту ночь так и не пришел. Зато пришла жизнь. Опоздавшая лет на тридцать, но все-таки пришедшая.