В 61 год тест показал две полоски. Но на УЗИ врач побледнел и тихо спросил: «Вы точно ничего не знали?»
Лопата выпала из моих рук и с глухим стуком ударилась о ступеньку.
Заснеженный двор поплыл перед глазами.
Я едва успела вцепиться в перила.
Ещё секунда — и я бы рухнула прямо в сугроб.
Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Во рту появился металлический привкус, колени дрожали.
— Только не сейчас… — прошептала я.
Мне был шестьдесят один год.
В моём возрасте подобные приступы не казались чем-то невероятным. Давление. Сердце. Сосуды. Всё что угодно.
Но только не то, о чём я боялась подумать.
Утром меня едва не вырвало от запаха творога. Я всегда ела его на завтрак, добавляя ложку сметаны и немного мёда.
В тот день стоило открыть упаковку, как желудок болезненно сжался.
Я отодвинула тарелку.
Пальцы дрожали так сильно, что чай выплеснулся на скатерть.
И тогда я вспомнила слова своей подруги Валентины.
Несколько дней назад она долго разглядывала меня, а потом вдруг произнесла:
— Людмила, ты только не обижайся… У тебя лицо изменилось.
— Старею, значит, — усмехнулась я.
— Нет. Не так.
Валя наклонилась ближе и понизила голос:
— Ты выглядишь, как женщина, которая ждёт ребёнка.
Я расхохоталась.
Смеялась громко. Почти вызывающе.
— Валька, ты в своём уме? Мне шестьдесят один!
Она тоже улыбнулась, но глаза оставались серьёзными.
— Я троих родила. Такие вещи замечаю сразу.
Тогда я отмахнулась.
Но теперь, стоя на крыльце и цепляясь за холодные перила, уже не могла выбросить её слова из головы.
Последние недели со мной действительно происходило что-то странное.
Я быстро уставала.
Просыпалась среди ночи от жара.
Не переносила запах жареного лука.
А однажды поймала себя на том, что ем солёные огурцы прямо из банки.
«Совпадение», — убеждала я себя.
В моём возрасте женщина не может вот так просто забеременеть.
Разве может?
На следующий день я всё-таки отправилась в аптеку.
Шла туда окольными улицами, словно собиралась совершить преступление. Мне казалось, что каждый прохожий знает, зачем пожилая женщина направляется к аптечному киоску.
За прилавком стояла молодая девушка.
— Что вам подсказать?
Я почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Тест… на беременность.
Девушка на секунду замерла.
Всего на секунду.
Но я заметила.
— Какой именно?
— Самый точный.
Она положила передо мной две коробочки.
— Лучше возьмите два разных.
Я молча расплатилась, спрятала покупки на самое дно сумки и почти выбежала на улицу.
Дома плотно задёрнула шторы.
Закрыла входную дверь на оба замка.
Зачем?
Я и сама не знала.
Наверное, боялась, что кто-нибудь увидит не только меня, но и мой стыд, мой страх, мою невозможную надежду.
Две минуты ожидания растянулись в вечность.
Я ходила по ванной, не решаясь посмотреть на тест.
Потом всё-таки подошла.
На белой полоске проступили две красные линии.
Чёткие.
Яркие.
Не оставляющие места для сомнений.
У меня подкосились ноги.
Я медленно опустилась на холодный пол и уставилась на результат.
— Этого не может быть…
Голос звучал чужим.
Я закрыла глаза, сосчитала до десяти и посмотрела снова.
Две полоски никуда не исчезли.
Тогда я достала второй тест.
Результат оказался тем же.
Беременна.
В шестьдесят один год.
Но кто мог быть отцом?
Ответ я знала.
И именно поэтому мне стало ещё страшнее.
Девять месяцев назад в мою жизнь вернулся Виктор.
Мы учились в одной школе. Когда-то он провожал меня домой, носил мой портфель и целовал за старой котельной, думая, что нас никто не видит.
Потом его забрали в армию.
Я обещала ждать.
Но не дождалась.
Мои родители настояли, чтобы я вышла замуж за Николая — серьёзного, работящего, из хорошей семьи.
С Николаем мы прожили тридцать семь лет.
Он не был романтиком. Не говорил красивых слов. Зато никогда не предавал и не оставлял меня одну перед трудностями.
У нас родилась дочь Ирина.
Потом появился внук.
А пять лет назад Николай умер.
После его смерти дом стал пугающе тихим.
Я научилась разговаривать с телевизором. Оставляла свет в коридоре, чтобы вечером не входить в пустоту. Иногда накрывала стол на двоих и только потом вспоминала, что второй человек уже никогда не придёт.
Виктора я встретила случайно.
Он стоял у могилы своей сестры, когда я пришла на кладбище к мужу.
Сначала мы не узнали друг друга.
Потом он произнёс:
— Люда?
И во мне словно открылась дверь, которая оставалась запертой больше сорока лет.
Виктор тоже овдовел.
Мы начали встречаться.
Тихо. Осторожно.
Как подростки, которым запрещено любить.
Я ничего не рассказывала Ирине. Боялась, что дочь сочтёт это предательством памяти отца.
Но однажды Виктор остался у меня до утра.
Мы оба понимали, что в нашем возрасте беременность невозможна.
Во всяком случае, так нам казалось.
Через несколько дней после тестов я позвонила дочери.
— Ира, ты можешь приехать?
— Что случилось?
— Мне нужно в больницу.
Она появилась через сорок минут.
Увидев меня, сразу нахмурилась.
— Мам, ты белая как стена. Сердце?
— Не знаю.
— Давление измеряла?
— Измеряла.
— И?
Я молча протянула ей два теста.
Ирина сначала не поняла.
Перевела взгляд с полосок на меня, потом снова на полоски.
— Это чьи?
— Мои.
Она нервно рассмеялась.
— Мам, я серьёзно спрашиваю.
— И я серьёзно отвечаю.
Улыбка исчезла с её лица.
— Ты хочешь сказать…
— Да.
Ирина отступила на шаг.
— Но как?
Вопрос прозвучал так нелепо, что в другой ситуации я бы рассмеялась.
— Обычным способом.
— Мам!
— Не кричи.
— Тебе шестьдесят один!
— Я знаю, сколько мне лет.
Дочь резко опустилась на стул.
Несколько секунд она просто смотрела на меня.
— Кто он?
Я промолчала.
— Мам, кто отец?
— Его зовут Виктор.
— Давно?
— Мы вместе несколько месяцев.
Лицо Ирины стало жёстким.
— И ты всё это время скрывала?
— Боялась твоей реакции.
— Правильно боялась! Папы нет всего пять лет, а ты…
Она оборвала себя.
Но я уже всё поняла.
— А я должна была лечь рядом с ним и тоже умереть?
Ирина вздрогнула.
— Я не это хотела сказать.
— Именно это.
Она отвернулась к окну.
Дорога до больницы прошла в тяжёлом молчании.
В женской консультации было многолюдно.
На скамейках сидели молодые женщины. Некоторые держали ладони на округлившихся животах. Рядом суетились мужья, перелистывали документы, приносили воду.
А я чувствовала себя незваной гостьей.
Кто-то украдкой посмотрел на меня.
Наверное, решил, что я пришла вместе с дочерью.
Врачом оказался мужчина лет сорока пяти.
Он внимательно выслушал меня, посмотрел на тесты и задал несколько вопросов.
— Когда прекратились менструации?
— Почти девять лет назад.
Он нахмурился.
— Вы принимаете гормональные препараты?
— Нет.
— Были операции?
— Только удаление аппендикса в молодости.
— Ранее вам ставили какие-нибудь гинекологические диагнозы?
— Нет.
Врач снова взглянул на тесты.
— Положительный результат не всегда означает нормальную беременность.
От этих слов внутри всё похолодело.
— А что ещё он может означать?
— Некоторые гормональные нарушения. Новообразования. Ошибку теста. Нужно обследование.
Ирина сжала мою руку.
Впервые с момента нашего разговора.
Врач назначил анализ крови и срочное УЗИ.
Когда я вошла в кабинет, ладони были мокрыми.
Молодая медсестра помогла мне лечь.
Врач нанёс на кожу холодный гель и начал медленно перемещать датчик.
На экране появились серые пятна.
Я ничего не понимала.
— Что там? — спросила я.
Он не ответил.
Сосредоточенно смотрел на монитор, то приближая изображение, то меняя угол.
Минута.
Другая.
Тишина становилась невыносимой.
— Доктор, скажите хоть что-нибудь.
Он поднял руку, прося не мешать.
Затем снова всмотрелся в экран.
Его лицо изменилось.
— Марина Сергеевна, позовите заведующую.
Медсестра быстро вышла.
У меня перехватило дыхание.
— Зачем заведующую?
— Нужно уточнить некоторые детали.
— У меня опухоль?
Врач посмотрел на меня.
— Пока рано делать выводы.
Но именно такие слова пугают сильнее всего.
Через несколько минут вошла пожилая женщина в белом халате.
Она взяла датчик и сама провела исследование.
Потом переглянулась с врачом.
— Вы точно не проходили процедуру переноса эмбрионов? — спросила она.
Я даже приподнялась.
— Какого переноса?
— Экстракорпоральное оплодотворение. Лечение бесплодия.
— Никогда.
— Вы рожали один раз?
— Да. Сорок лет назад.
Заведующая снова посмотрела на монитор.
— Что вы видите? — потребовала я. — Не молчите!
Она развернула экран ко мне.
— Вот плодное яйцо.
В сером мерцании я различила маленькое тёмное пространство.
Внутри что-то едва заметно пульсировало.
— Это… сердце?
— Да.
Слёзы сами выступили на глазах.
Значит, тесты не ошиблись.
Там действительно был ребёнок.
Мой ребёнок.
Но врач не улыбалась.
Она подвинула изображение.
— А теперь посмотрите сюда.
Рядом появилась ещё одна тёмная область.
Потом третья.
Я не сразу поняла, что вижу.
— Что это?
Заведующая медленно сняла перчатку.
— У вас многоплодная беременность.
Мне показалось, что я ослышалась.
— Двойня?
Она не ответила сразу.
И это молчание оказалось страшнее любого крика.
— Мы видим три эмбриона.
Комната поплыла перед глазами.
Трое.
В шестьдесят один год.
Я попыталась вдохнуть, но грудь словно сдавило металлическим обручем.
— Нет… Вы ошиблись.
— Мы проверили несколько раз.
— Тройня?
— Предварительно — да.
Я закрыла рот ладонью.
Но заведующая продолжала смотреть на экран.
И в её взгляде оставалось что-то ещё.
Что-то, о чём она не решалась сказать.
— Там есть проблема? — прошептала я.
Она выключила аппарат.
— Один из эмбрионов развивается иначе. Нам необходимо провести экспертное исследование.
— Что значит «иначе»?
— Сейчас я не хочу вас пугать предположениями.
— Вы уже меня напугали!
Медсестра подала мне салфетки.
Я только тогда заметила, что плачу.
В коридоре ждала Ирина.
Увидев моё лицо, она вскочила.
— Мам, что?
Я не смогла произнести ни слова.
Врач вышел следом.
— Беременность подтверждена. Примерный срок — одиннадцать недель.
— Одиннадцать? — переспросила дочь.
— Да. И беременность многоплодная.
— Двойня?
— Тройня.
Ирина побледнела и схватилась за стену.
— Вы шутите?
— В подобных ситуациях я не шучу.
Он объяснил, что меня оставят в стационаре.
Возраст сам по себе создавал огромный риск. Давление было повышено. Сердце работало с нагрузкой.
Но главная опасность заключалась не только в этом.
У одного эмбриона врачи обнаружили признаки серьёзного нарушения развития.
Точный диагноз пока поставить не могли.
Нужны были дополнительные исследования.
В палате Ирина долго молчала.
Потом села рядом.
— Ты будешь прерывать беременность?
Я посмотрела на неё.
— Я ещё ничего не решила.
— Мам, тут нечего решать. Ты можешь умереть.
— А они?
— Кто?
Я положила ладонь на живот.
— Дети.
Лицо дочери исказилось.
— Ты их ещё даже не чувствуешь!
— Но я видела, как бьются их сердца.
— Ты думаешь, это сказка? В шестьдесят один год родить тройню? Ты представляешь риски?
— Представляю.
На самом деле — нет.
Разве можно представить собственную смерть?
Или выбор между своей жизнью и тремя крохотными сердцами?
— А Виктор знает? — спросила Ирина.
Я покачала головой.
— Позвони ему.
— Боюсь.
— Ты не боялась с ним встречаться.
Эта фраза ударила больнее пощёчины.
Я отвернулась.
Ирина сразу пожалела о сказанном.
— Мам…
— Оставь меня одну.
Она ушла.
Виктор приехал вечером.
Вошёл в палату с растрёпанными волосами и расстёгнутой курткой. Наверное, примчался сразу после моего звонка.
— Люда, что с тобой?
Я указала на стул.
— Сядь.
— Не пугай меня.
— Я беременна.
Он застыл.
Потом медленно сел.
— Повтори.
— У нас будет ребёнок.
Я не решилась сразу сказать про троих.
Хотела дать ему время.
Виктор смотрел на меня так, словно пытался понять, не разыгрываю ли я его.
— Это точно?
— Точно.
Он закрыл лицо руками.
Я ожидала чего угодно.
Страха.
Отказа.
Обвинений.
Но Виктор вдруг рассмеялся.
Тихо. Почти беззвучно.
А затем заплакал.
— Я всю жизнь жалел, что у нас ничего не получилось, — произнёс он. — Думал, уже поздно что-то исправлять.
— Витя, ты не всё знаешь.
Он поднял голову.
— Что ещё?
— Их трое.
Улыбка медленно исчезла.
— Трое детей?
— Тройня.
Он долго молчал.
— Врач сказал, что один ребёнок может быть болен.
Виктор встал и подошёл к окну.
Я следила за его спиной.
Вот сейчас он уйдёт.
Я была почти уверена.
Кому нужна женщина в шестьдесят один год, беременная сразу тремя детьми, один из которых, возможно, никогда не будет здоров?
Но Виктор повернулся.
— Когда будут точные результаты?
— Через несколько дней.
— Значит, дождёмся.
— А потом?
Он подошёл и взял меня за руку.
— А потом будем решать вместе.
Впервые за несколько суток я смогла нормально вдохнуть.
Однако облегчение длилось недолго.
На следующее утро в палату пришла заведующая.
Она держала мою историю болезни и выглядела мрачной.
— Людмила Андреевна, нам нужно поговорить.
— Я слушаю.
— Анализы подтверждают беременность. Но некоторые показатели вызывают вопросы.
— Какие?
Она села напротив.
— Уровень гормонов необычно высокий даже для тройни.
— Что это означает?
— Возможны разные причины. Нам нужно исключить патологические процессы.
Снова эти осторожные медицинские формулировки.
Слова, за которыми может скрываться катастрофа.
— У меня рак?
— На данный момент оснований утверждать это нет.
— Но вы подозреваете?
— Мы обязаны проверить.
В тот же день меня отправили на дополнительные обследования.
Врачи входили и выходили.
Брали кровь.
Измеряли давление.
Задавали одни и те же вопросы.
А вечером позвонил внук.
— Бабушка, мама сказала, что ты заболела.
— Ничего серьёзного.
— Можно приехать?
— Пока не надо.
Как я могла объяснить двадцатилетнему парню, что скоро он, возможно, станет старше собственных дядей или тёток?
Ситуация казалась безумной.
Но настоящий удар ждал впереди.
Через три дня меня вызвали на консилиум.
За длинным столом сидели четыре врача.
Рядом находились Ирина и Виктор.
Кардиолог первым объяснил, что сердце пока справляется, но беременность будет увеличивать нагрузку с каждой неделей.
— Риск сердечной недостаточности очень высок, — сказал он.
Другой врач открыл результаты обследования.
— Кроме того, у одного плода выявлена серьёзная патология сердца.
Я сжала пальцы.
— Он выживет?
— Сейчас невозможно гарантировать.
— Но шанс есть?
— Есть.
— Какой?
Врачи переглянулись.
— Небольшой.
Ирина заплакала.
Виктор крепче сжал мою ладонь.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
Заведующая заговорила осторожно:
— Наиболее безопасным вариантом для Людмилы Андреевны было бы прерывание всей беременности.
У меня зазвенело в ушах.
— Всей?
— Да.
— Но двое здоровы.
— На текущем этапе — без видимых нарушений. Однако риски остаются очень высокими.
— А если убрать только больного ребёнка?
В палате стало тихо.
Я сама испугалась собственного вопроса.
Врач не отвела взгляда.
— Существует процедура селективной редукции. Но при тройне и в вашем возрасте она тоже может привести к потере остальных плодов.
Потерять одного.
Или троих.
Или умереть самой.
Какой выбор здесь можно назвать правильным?
Ирина встала.
— Мама должна жить. Это главное.
— Для тебя, — ответила я.
— А для кого должно быть иначе?
— Для меня.
Она посмотрела на меня с ужасом.
— Ты готова умереть ради детей, которых ещё не знаешь?
— А ты разве не сделала бы этого ради своего сына?
Ирина замолчала.
Я увидела, как её лицо дрогнуло.
Этот вопрос оказался жестоким.
Но честным.
Врачи дали нам двое суток на решение.
Ночью я не спала.
Слушала дыхание соседки и представляла три маленьких сердца.
Два сильных.
Одно слабое.
Которое словно просило ещё немного времени.
Под утро я пошла в больничную часовню.
Я давно не молилась.
После смерти Николая даже злилась на Бога.
Но в тот день опустилась на колени.
— Я не прошу чуда, — прошептала я. — Просто подскажи, как не стать убийцей и не разрушить жизнь тем, кто меня любит.
Ответа не было.
Только тишина.
Вернувшись, я увидела Виктора.
Он ждал возле палаты.
— Ты не спал?
— Нет.
— Я решила сохранить беременность.
Он закрыл глаза.
— Ты понимаешь, чем рискуешь?
— Да.
— Нет, Люда. Не понимаешь.
Я отступила.
— Ты обещал, что мы решим вместе.
— Вместе — не значит, что я обязан спокойно смотреть, как ты умираешь!
Это был первый раз, когда он повысил на меня голос.
— А ты предлагаешь мне жить, зная, что я добровольно отказалась от них?
— Я предлагаю тебе не превращать трагедию в героизм!
Слова повисли между нами.
Жёсткие.
Правдивые.
Он был прав: я не имела права считать себя героиней.
Но и он не мог потребовать, чтобы я избавилась от детей только ради спокойствия близких.
— Я сохраню их, — повторила я.
Виктор долго смотрел на меня.
Затем тихо сказал:
— Тогда я останусь рядом.
Беременность превратилась в ежедневную борьбу.
Меня почти не выпускали из больницы.
Давление скакало.
Появились отёки.
Иногда я просыпалась от боли и думала, что всё закончилось.
Но на каждом УЗИ видела три пульсирующие точки.
Слабое сердце третьего малыша продолжало биться.
На двадцатой неделе врач неожиданно улыбнулся.
— Показатели немного улучшились.
— У кого?
— У третьего плода.
Я не поверила.
— Патология исчезла?
— Нет. Но сердце развивается лучше, чем мы ожидали.
Это не было чудом.
Пока ещё нет.
Но появилась надежда.
И вместе с ней — новая проблема.
История каким-то образом попала в местную прессу.
У больницы начали дежурить журналисты.
«Шестьдесят один год и тройня».
«Самая пожилая роженица района».
«Любовь спустя сорок лет».
Люди обсуждали меня, будто я была не человеком, а диковинным явлением.
Одни называли безумной.
Другие — эгоисткой.
Писали, что ребёнку будет стыдно за старую мать.
Что я не доживу до их совершеннолетия.
Каждое слово било точно в больное место.
Потому что именно этого я боялась больше всего.
Однажды Ирина принесла распечатанные комментарии.
— Зачем ты это читаешь? — спросила я.
— Хотела найти того, кто передал информацию.
— Не надо.
— Они тебя унижают!
— Пусть.
Я положила ладонь на огромный живот.
— Главное сейчас происходит не снаружи.
Ирина села рядом.
— Мам, прости меня.
— За что?
— За первые слова. За папу. За то, что подумала только о себе.
Она прижалась головой к моему плечу.
— Я просто испугалась снова потерять родителя.
Я обняла её.
Тогда я наконец поняла: её гнев был не ненавистью.
Это был страх маленькой девочки, которая уже лишилась отца и не хотела лишаться матери.
На двадцать девятой неделе мне стало плохо.
Резкая боль разбудила меня ночью.
Монитор запищал.
В палату ворвались врачи.
— Давление сто девяносто на сто двадцать!
— Готовьте операционную!
— Рано… — прошептала я. — Им ещё рано.
— У нас нет выбора, — ответил врач.
Меня везли по длинному коридору.
Лампы над головой мелькали одна за другой.
Рядом бежала Ирина.
— Мамочка, держись!
Виктора не успели пропустить.
Я только услышала его голос за закрывающимися дверями:
— Люда! Я здесь!
В операционной было холодно.
Врачи говорили быстро.
Кто-то надел мне маску.
— Мы начинаем экстренное кесарево сечение.
— Спасите детей.
— Мы сделаем всё возможное.
— Всех троих…
Последнее, что я увидела, — лицо заведующей.
Потом наступила темнота.
Очнулась я от мерного писка аппаратуры.
Во рту пересохло.
Тело казалось чужим.
Рядом сидела Ирина.
Увидев, что я открыла глаза, она вскочила.
— Мам!
— Дети…
Она заплакала.
И моё сердце остановилось.
— Что с ними?
— Двое дышат сами. Их оставили в реанимации для недоношенных.
— А третий?
Ирина опустила взгляд.
— Его оперируют.
Это был мальчик.
Самый маленький.
Тот, чьё сердце врачи считали почти безнадёжным.
Операция длилась четыре часа.
Четыре бесконечных часа.
Виктор ходил по коридору.
Ирина держала меня за руку.
Наконец вошёл хирург.
Он снял маску.
— Операция закончена.
— Он жив? — спросили мы одновременно.
Врач медленно кивнул.
— Жив. Но следующие сутки будут решающими.
Мальчик пережил первую ночь.
Потом вторую.
На третий день мне разрешили увидеть детей.
Две девочки лежали в прозрачных кувезах.
Маленькие.
Красные.
Почти невесомые.
А в отдельном боксе находился их брат.
К его телу тянулись трубки.
Я положила ладонь на стекло.
— Прости, что тебе пришлось так рано бороться.
Медсестра посмотрела на монитор.
— Он крепкий.
— Врачи говорили, что шанс небольшой.
— Иногда небольшой шанс оказывается достаточным.
Через два месяца мы забрали домой девочек.
Мальчик оставался в больнице дольше.
Я назвала их Надеждой, Верой и Михаилом.
Виктор сначала усмехнулся:
— А Любовь где?
Я посмотрела на него.
— Любовь — это мы.
Михаила выписали через пять месяцев.
Он был слабее сестёр, быстро уставал и нуждался в постоянном наблюдении.
Но он жил.
Врачи не обещали, что всё будет легко.
И не ошиблись.
Были бессонные ночи.
Приступы страха.
Больницы.
Лекарства.
Разговоры о будущем.
Однажды я услышала, как Ирина сказала Виктору:
— А если мамы не станет, я заберу детей.
Я стояла за дверью и плакала.
Не от страха.
От облегчения.
Я больше не была одна.
Прошло три года.
По утрам наш дом уже не казался пустым.
Вера требовала кашу.
Надя прятала ложки.
Миша ходил медленнее сестёр, зато первым научился говорить моё имя.
Не «мама».
Сначала он произнёс:
— Лю-да.
Виктор смеялся до слёз.
А я прижимала сына к груди и думала о том дне, когда лопата выпала из моих рук.
Мне казалось, что тогда жизнь решила наказать меня за позднее счастье.
Но всё оказалось иначе.
Она не наказывала.
Она проверяла, хватит ли у меня смелости принять подарок, который пришёл совсем не вовремя.
Сейчас мне шестьдесят четыре.
Да, я думаю о возрасте.
Боюсь не увидеть их выпускной.
Не успеть научить их всему.
Но разве молодым матерям кто-то выдаёт гарантию на долгую жизнь?
Нет.
Гарантий вообще не существует.
Есть только сегодняшний день.
Три детских голоса.
Мужчина, вернувшийся ко мне через сорок лет.
И сердце мальчика, которому почти не оставляли шансов.
Иногда Михаил прижимает мою ладонь к своей груди.
Под пальцами быстро и упрямо стучит его сердце.
То самое.
Слабое сердце, которое врачи долго разглядывали на экране и не решались вынести окончательный приговор.
И каждый раз я вспоминаю вопрос заведующей:
— Вы точно ничего не знали?
Нет.
Я действительно ничего не знала.
Ни о беременности.
Ни о тройне.
Ни о том, сколько страха способна выдержать.
Но главное — я не знала, что в шестьдесят один год жизнь может не закончиться.
Иногда именно тогда она начинается заново.
