БИРКА КАПИТУЛЯЦИИ Андрей стоял в прихожей со своей старой спортивной сумкой.

БИРКА КАПИТУЛЯЦИИ
Андрей стоял в прихожей со своей старой спортивной сумкой. Той самой, у которой молнию давно заклинило, а Рита несколько раз зашивала и подклеивала, чтобы она хоть как-то держалась. Сумка была набита как попало – один бок торчит, другой провалился. Сразу видно – кидал вещи в спешке, комками, не складывая.
• Рита, я ухожу. К Наташе. Я давно хотел сказать… Ну вот, говорю, – выпалил он, глядя куда-то в сторону, лишь бы не в ее глаза.
Рита стояла на пороге кухни. В руках – кухонное полотенце. Она не спеша вытерла каждый палец, повесила полотенце на крючок и только потом повернулась к нему.
• Андрей, подойди к зеркалу, – спокойно сказала она.
• Зачем? Я все решил, уговаривать не надо.
• Я и не собираюсь. Подойди.
Он подошел от растерянности. Рита встала рядом и кивнула на его отражение.
Серый мятый свитер, из-под ворота которого торчала белая фабричная бирка, как белый флаг. Спортивные штаны с пятном от кетчупа на колене. И носки – один темно-синий, второй черный с зеленой полоской.
• Вот так ты собрался в новую жизнь? – спросила она почти с интересом, без единой нотки злости. – Ты хоть вниз посмотрел, когда обувался?
Андрей дернул ногой и покраснел.
• Да какая разница, в чем я иду!
• Разница большая. Эта женщина посмотрит на тебя и подумает, что я семь лет даже одеть тебя по-человечески не могла. Что ты жил как бродяга. Что я никуда не годилась как жена. Снимай свитер.
• Что?
• Свитер и майку под ним. Я тебе нормальную рубашку дам. И переобуйся. Твои черные ботинки я вчера начистила. А одинаковые носки лежат в верхнем ящике комода.
Он стоял с открытым ртом, пока сумка сползала с плеча. Рита уже ушла в спальню, перебирая вешалки.
Она вернулась с идеально выглаженной голубой рубашкой и темными брюками.
• Вот. Надевай. В этих штанах к женщине не ходят. На дачу – может быть.
• Рита, ты что делаешь? Ты должна плакать, кричать…
• Я делаю так, чтобы ты ушел по-человечески, – отрезала она и протянула рубашку, расстегнув все пуговицы. – Застегивай снизу вверх. Ты всегда начинаешь сверху и у тебя все перекашивается.
Он застегнул криво. Она молча подошла и перестегнула две пуговицы. Ее пальцы скользили по ткани быстро, точно, без лишних движений.
• Брюки – в комнате. Ремень возьми черный. Коричневый к черным ботинкам не надевают.
• Ты меня выгоняешь, что ли?
• Я тебя собираю. Чувствуешь разницу?
Он ушел переодеваться. Рита тем временем протирала замшевой тряпочкой его ботинки, как перед важным выходом.
Вышел он уже в брюках и рубашке, но с двухдневной щетиной клочками.
• В ванную. Бриться, – скомандовала Рита. – Бритва в стакане, пена на полке. Под скулой и под подбородком не забудь, ты всегда там пропускаешь.
Он хотел возразить, но сбился с ритма. Он шел на скандал, а получил инструктаж по стилю.
Андрей брился долго, дважды порезался. Рита молча положила на край раковины ватный диск и антисептик.
Когда он вышел – побритый, в рубашке, в брюках, – она оглядела его и поморщилась, принюхавшись.
• А пахнуть ты будешь старым дезодорантом? На полке синий флакон. Два нажатия на запястья, одно на шею. Не пять, как ты любишь. Три.
Он молча ушел обратно в ванную.
В этот момент зазвонил домофон.
• Рит, это Жанна. Поднимусь?
• Поднимайся.
Жанна, сестра Андрея, влетела в квартиру как ураган, даже не сняв обувь.
• Где он? – бросила она вместо приветствия.
• В ванной. Бреется.
• Бреется?! Мне Костя позвонил, сказал, что мой брат уходит к какой-то бабе. Это правда?
• Правда.
• И ты стоишь тут спокойно и ждешь, пока он побреется?!

ПРОДОЛЖЕНИЕ
Рита посмотрела на Жанну так, будто та была ребенком, который громко кричит в музее.
• А что мне делать, Жанна? Лечь на порог и выть? – тихо спросила она. – Проходи на кухню. Не кричи в прихожей. Соседи подумают, что у нас пожар.
Жанна не прошла, она прорвалась на кухню, скинув на ходу пальто прямо на стул. Ее трясло от возмущения.
• Ты вообще понимаешь, что происходит? Он семью бросает! Тебя! Семь лет вы вместе! А ты ему рубашечки гладишь? Ты в своем уме?
Рита поставила чайник. Руки у нее не дрожали. Совсем.
• Жанн, а ты как себе представляла? Что я должна вцепиться в его штанину и не пускать? Он же не вещь. Он взрослый мужик. Если он решил уйти – он уйдет. Вопрос только в том, как.
• Да как угодно, только не так! Ты должна ему сказать, какой он… – Жанна запнулась, подбирая слово, – предатель! Что он тебя предает!
• А я ему говорю другое, – Рита достала две чашки. – Я ему говорю, что ремень надо продевать по часовой стрелке. И что носки надо надевать одинаковые. Понимаешь? Если я сейчас начну кричать, он уйдет и запомнит меня орущей, некрасивой, жалкой. И ему сразу станет легче. Он скажет себе: « Вот правильно я ушел от этой истерички ». А я не хочу, чтобы ему было легче.
Жанна замолчала. Впервые за все время она посмотрела на Риту по-другому. Не как на тихую жену брата, которая вечно на кухне, а как на женщину.
Из ванной вышел Андрей. Он пах тем самым синим флаконом. Легко, чисто. Щетины не было. Голубая рубашка сидела на нем на удивление хорошо, брюки делали его стройнее. Только лицо у него было потерянное.
Увидев сестру, он вздрогнул.
• Жанна? Ты что тут…
• Я что тут? Это ты что тут устраиваешь! – она снова завелась, но Рита положила ей руку на плечо, и Жанна, на удивление, осела.
• О, ты побрился, – сказала Жанна уже другим тоном, рассматривая брата. – Тебе так лучше. Сразу лет на пять моложе.
Андрей машинально потрогал подбородок.
• Рита сказала…
• Рита сказала, – передразнила его Жанна, но уже без злости. – А сам ты что, побриться не мог додуматься, идя к другой женщине? Ты к ней в таком виде собирался идти изначально? В разных носках?
Андрей молчал. Ему вдруг стало ужасно стыдно. Не за то, что уходит, а за эти носки. За бирку. За пятно кетчупа, которое он даже не заметил в среду.
• Я… я просто торопился, – пробормотал он.
Рита поставила перед Жанной чашку чая. Перед Андреем – тоже. Как будто это был обычный вечер, просто гости зашли.
• Садись, Андрей, – сказала она. – Чай остынет. Наташа твоя никуда не денется. Подождет еще десять минут, пока ты чай допьешь. Ты же к ней не на пожар бежишь, а в новую жизнь. А в новую жизнь на голодный желудок не ходят.
Он сел. Автоматически. Потому что семь лет он садился за этот стол, когда Рита говорила « садись ». Жанна села напротив, не сводя с него глаз.
Повисла тишина. Только чайник щелкнул, выключаясь.
• Рит, а ты… ты как? – вдруг тихо спросила Жанна.
Рита пожала плечами.
• А как я должна быть? Обидно. Конечно, обидно. Семь лет – это не семь дней. Мы же не просто жили, мы… – она посмотрела на Андрея, – мы обои клеили вместе. Ты помнишь, как мы в той однушке на потолке обои держали вдвоем и смеялись, потому что клей капал на нос? И машину твою старую толкали зимой, когда она не заводилась. И твоей маме лекарства искали по всему городу, когда их нигде не было.
Андрей опустил голову. Он помнил. Все это было.
• Я не хотел тебя обидеть, – сказал он тихо.
• Ты уже обидел, – честно ответила Рита. – Но это ничего. Обида – это не конец света. Это просто чувство. Пройдет.
Она говорила это спокойно, без упрека, и от этого ему становилось только хуже. Если бы она кричала, он мог бы тоже кричать в ответ. А так – не мог.
• А кто она? – спросила Жанна, обращаясь к брату. – Эта Наташа? Где ты ее нашел?
• На работе. Она из отдела логистики. Она… она другая. Она меня слушает. Ей интересно, что я говорю. Она не пилит.
Рита усмехнулась. Впервые за вечер в ее усмешке появилась горечь.
• Слушает. Интересно. Андрей, а ты помнишь, о чем я тебя просила в прошлом месяце? Я просила тебя просто починить кран на кухне. Он капал. Месяц капал. Я тебе три раза напоминала. А ты говорил: « Потом, Рит, потом ». А Наташе ты, наверное, рассказывал, какая у тебя жена зануда, которая только и делает, что пилит из-за крана?
Андрей покраснел. Именно так он и говорил.
• И еще, – продолжила Рита, не давая ему ответить, – ты говоришь, она другая. А ты уверен, что ты для нее – другой? Или ты для нее такой же, как сейчас? Мужчина, который приходит в мятой рубашке с биркой и в разных носках, и которому надо напоминать, чтобы он побрился?
Она встала, подошла к его сумке, которая так и стояла в прихожей, и заглянула внутрь. Потом молча стала вынимать оттуда вещи.
• Что ты делаешь? – дернулся Андрей.
• Перекладываю. Ты же к женщине идешь, а не картошку везешь, – она вытащила комок из футболок и начала их складывать. Аккуратно, по швам. – Вот смотри. Твоя любимая черная футболка. Ты ее надел в прошлом году на корпоратив и облил вином. Пятно так и не отстиралось. Ты хочешь перед Наташей в ней ходить? А вот это что? – она вытащила растянутые трусы с резинкой наружу. – Андрей, ну это же неуважение к самому себе в первую очередь.
Жанна наблюдала за этим с открытым ртом. Она никогда не видела такого. Ее брат сидел как нашкодивший школьник, а его жена, которую он бросает, складывала его трусы, чтобы ему не было стыдно перед любовницей.
• Зачем ты это делаешь? – прошептал Андрей. В его голосе впервые зазвучало что-то похожее на панику. – Зачем ты так добра ко мне? Ты должна меня ненавидеть!
Рита сложила последнюю футболку и посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Спокойно.
• А я тебя не ненавижу, Андрей. Мне тебя жалко.
• Жалко? – переспросил он.
• Да. Жалко. Потому что ты думаешь, что уходишь в новую, лучшую жизнь. А на самом деле ты уходишь от себя. Ты думаешь, что с Наташей ты станешь другим человеком – смелым, решительным, любимым. А ты останешься тем же Андреем, который не умеет подбирать носки и которому надо напоминать про ремень. Только рядом не будет меня, которая будет тебе об этом говорить. И знаешь, что будет? Через полгода Наташа тоже начнет тебя пилить. Потому что кран снова начнет капать. Только уже у нее на кухне.
Эти слова упали в тишину кухни как камни. Тяжелые, холодные.
Жанна вдруг всхлипнула. Она закрыла лицо руками.
• Господи, Рита… – прошептала она. – Какая же ты…
Андрей встал. Резко. Стул скрипнул.
• Хватит! – крикнул он. И сам испугался своего крика. – Хватит меня учить! Я не ребенок! Я сам разберусь! Не надо мне твоих рубашек, не надо твоих носков! Я как-нибудь сам!
Он схватил свою сумку – уже аккуратно сложенную Ритой – и рванул к выходу. Рита не стала его останавливать.
У самой двери он остановился. Обернулся. Он ждал, что она что-то скажет. Что-то последнее, драматичное. Что можно будет унести с собой как оправдание.
Рита подошла к нему. Поправила воротник его рубашки. Стряхнула невидимую пылинку с плеча.
• Пуговица, – сказала она тихо. – На рубашке. Верхняя. Она у тебя болтается на одной нитке. Я вчера заметила, пришить не успела. Ты смотри, не потеряй. А то будешь как… – она улыбнулась одними губами, – как с биркой.
Она открыла ему дверь.
• Иди, Андрей. Иди к своей Наташе. Только, пожалуйста, когда будешь выходить из подъезда – не сутулься. Ты всегда сутулишься, когда волнуешься.
Он вышел. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка.
В квартире стало очень тихо. Жанна сидела за столом и плакала, уже не скрываясь. Рита стояла у двери, держась за ручку.
Потом она медленно сползла по стене на пол и села прямо в прихожей, рядом с его старыми тапками, которые он не взял. И только тогда из ее груди вырвался звук – не крик, не рыдание, а какой-то глухой, задавленный всхлип, который она держала в себе весь этот час.
Жанна бросилась к ней, обняла, села рядом на холодный пол.
• Ритка, Ритка, ну что ты, девочка моя… – шептала она, гладя ее по волосам. – Он дурак. Он просто дурак, он еще вернется, вот увидишь…
Рита плакала. Беззвучно тряслись плечи. Все ее спокойствие, вся ее выдержка, вся эта броня из отглаженных рубашек и правильно подобранных носков – все рухнуло в один момент.
А за окном, внизу, стоял Андрей с аккуратно сложенной сумкой в одной руке и телефоном в другой. Он смотрел на темные окна их квартиры на третьем этаже и не решался набрать номер Наташи. Потому что вдруг понял, что не знает, что ей сказать. Что он только что вышел из дома, где его семь лет любили так, что даже к другой женщине собирали как на праздник, чтобы ему не было стыдно.
И ему впервые за весь этот вечер стало по-настоящему страшно.