Он назвал меня «нищей мумией». Через час он уже не мог выйти из ванной
Ты когда-нибудь слышал, как в тебе что-то ломается…
Без крика.
Без слёз.
Просто — щёлк.
И дальше ты уже другой человек.
Валера втянул живот так старательно, что пуговица на его новой рубашке угрожающе натянулась.
Ещё секунда — и выстрелит.
Прямо в зеркало.
Он крутился перед отражением.
Долго.
Слишком долго.
Суббота.
Вечер.
А он наряжался так, будто ехал получать награду за верность семье.
Я стояла в дверях.
С кухонным полотенцем.
Грязным.
Как и мои мысли.
Двадцать лет брака.
Сжались в один кадр.
Мужчина перед зеркалом.
И женщина — на фоне.
— Танька, ну ты бы хоть патчи наклеила, — бросил он, не оборачиваясь.
— Кожа как пергамент. Серая. Смотреть страшно.
Ты чувствуешь это?
Когда слова не ранят.
А вдавливают.
Я молчала.
Он повернулся.
Окинул меня взглядом.
Как пятно на дорогом костюме.
— Нищая мумия, — усмехнулся.
— Честное слово.
Вот тогда и щёлкнуло.
Не громко.
Без истерики.
Просто внутри стало… пусто.
Я посмотрела на свои руки.
Красные.
От порошка.
От воды.
От жизни, которую я стирала вместо него.
— Мумия? — тихо переспросила я.
— А кто?
Он даже не понизил голос.
— Стыдно с тобой выходить. Посмотри на Светку из бухгалтерии. Цветёт. А ты… засохла.
Ты слышал когда-нибудь, как тебя вычеркивают?
Вот так.
Между воротничком и комплиментом другой женщине.
Он поправил рубашку.
Новую.
За деньги, которые мы откладывали на стиралку.
Теперь я стирала руками.
А он — изображал успешного.
— Совещание. Буду поздно, — бросил он и схватил флакон.
Тот самый.
Тёмно-синий.
Матовый.
С золотыми буквами.
Шампунь за пять тысяч.
Его тайная гордость.
Его вера в молодость.
Я знала этот флакон лучше, чем он думал.
— В субботу? — спросила я спокойно.
— Совещание?
— Бизнес не знает выходных, — отрезал он.
— Это ты у нас сидишь за копейки. А люди дела — крутятся.
Люди дела.
Он потряс шампунем перед моим лицом.
Как доказательством своей ценности.
— Учись ухаживать за собой. Хотя… тебе уже ничего не поможет. Генетика.
Он ушёл в ванную.
Замок щёлкнул.
Вода зашумела.
А я осталась.
В тишине.
Без обиды.
Без боли.
Пусто.
Через пару минут пар пополз из-под двери.
Он любил кипяток.
Любил распаривать себя.
Как ценную вещь.
Он запел.
Фальшиво.
Громко.
— Танька! Полотенце!
— И не заходи!
Я пошла к шкафу.
Достала полотенце.
И увидела аптечку.
Помнишь, как память иногда подкидывает нужные кадры?
Неделя назад.
Он пришёл с ободранным коленом.
«Упал с велосипеда».
Пах чужими духами.
Я мазала зелёнкой.
Он морщился.
Рука сама потянулась к пузырьку.
Старое стекло.
Тёмно-зелёная жидкость.
Советская классика.
Выживает всегда.
— Ну где ты там?! — орал он.
Я зашла в ванную.
Душно.
Влажно.
Тропики перед бурей.
Флакон шампуня стоял открытый.
Как приглашение.
Я посмотрела на зелёнку.
Тридцать миллилитров.
Чистой стойкости.
Это была не месть.
Нет.
Это было…
Восстановление баланса.
Я аккуратно вылила всё в шампунь.
Перламутр принял зелень без сопротивления.
Чуть встряхнула.
— Мойся, дорогой, — прошептала я.
— Будь ярким.
— Чего ты там? — буркнул он.
— Вода горячая. Береги кожу. Она у тебя нежная.
Я вышла.
Села на кухне.
Открыла форточку.
Вдохнула холод.
Руки не дрожали.
Впервые за годы.
Прошло десять минут.
Из ванной — тишина.
Он держал шампунь подольше.
Для эффекта.
И вдруг…
Глухой стук.
Треск шторки.
И крик.
Не крик.
Вопль.
— А-А-А! ЧТО ЭТО?!
Дверь распахнулась.
И я увидела его.
Валера стоял.
Мокрый.
В пене.
Зелёной.
Лицо.
Шея.
Седина.
Ядовитый изумруд.
Фантомас.
После болота.
— Что с водой?!
— ЗЕРКАЛО!
Он метался.
Оставляя зелёные следы.
Как чудовище.
Увидел себя.
Осел.
— Я не отмываюсь…
Голос дрожал.
— У меня встреча! Партнёры!
Я перелистнула журнал.
— Наверное, натуральные компоненты, — сказала я спокойно.
— Экология. Ты же хотел выделиться.
— Это ты! Ведьма!
— Я?
Я подняла брови.
— Я же нищая мумия. Разве мы разбираемся в элитной косметике?
Он снова ринулся в ванную.
Грохот.
Проклятия.
Зелёнка держалась.
Телефон зазвонил.
«Анатолий Петрович Работа».
Мы оба знали — Светочка.
Он увидел экран.
И заскулил.
Через час он сидел на кухне.
В полотенце.
Зелёный.
Жалкий.
Запах парфюма исчез.
Остался спирт.
И правда.
— Ты никуда не поедешь, — сказала я тихо.
— Что?
— Ты останешься.
— И мы поговорим.
Он посмотрел на меня.
Впервые — без превосходства.
— Ты… другая, — прошептал он.
Я улыбнулась.
— Нет, Валера.
— Я просто больше не мумия.
И знаешь что?
Это было только начало.
Без паузы.
Без смягчения.
Так, как это должно быть.
Валера сидел, ссутулившись.
Полотенце сползало с плеч.
Зелёные разводы темнели, как плесень.
Он больше не был «мужчиной дела».
Не был успешным.
Не был важным.
Он был испуганным.
— Ты… ты что, с ума сошла? — выдавил он наконец.
Голос сорвался.
Слабый.
Незнакомый.
Я поставила чайник.
Спокойно.
Медленно.
— Двадцать лет, Валера, — сказала я, не оборачиваясь.
— Двадцать лет я слышу, что я не та. Не такая. Неухоженная. Дешевая.
Чайник щёлкнул.
Как тогда во мне.
— Я работаю. Я тяну дом. Я стираю, готовлю, молчу.
— А ты тратишь наши деньги на шампуни и стажёрок.
Он попытался возразить.
Открыл рот.
Закрыл.
не пропустите еще более красивые истории…https://url-shortener.me/8Z0P
— Светка… это не то, что ты думаешь, — пробормотал он.
Я повернулась.
Медленно.
— А вот сейчас — не ври, — сказала я тихо.
— Мне уже не больно.
Это его добило.
Он всхлипнул.
Да.
Впервые за все годы.
— Я просто… хотел чувствовать себя мужчиной, — прошептал он.
— А ты… ты всё время усталая. В халате. Без огня.
Ты слышишь эту логику?
Когда предательство оправдывают чужой усталостью?
Я подошла ближе.
— А ты когда-нибудь спросил, почему я устала?
— Когда последний раз ты делал что-то для меня, а не для своего отражения?
Он молчал.
Тишина в квартире была густой.
Тяжёлой.
Честной.
Телефон снова завибрировал.
Сообщение.
Светка.
Я взяла телефон.
Он даже не попытался остановить.
«Ну что, котик, ты скоро? Я уже в платье 😉»
Я показала ему экран.
Он закрыл лицо зелёными руками.
— Уйдёт, — сказал он вдруг.
— Я всё исправлю. Обещаю.
Знаешь, что самое страшное?
Я ему поверила бы.
Раньше.
Но не сейчас.
— Поздно, — ответила я.
Одним словом.
Как приговор.
— Ты сегодня никуда не идёшь.
— Завтра ты позвонишь на работу и скажешь, что берёшь отпуск.
— А послезавтра ты съезжаешь.
Он резко поднял голову.
— Что значит — съезжаю?! Это мой дом!
Я усмехнулась.
Впервые искренне.
— Нет, Валера.
— Это наш дом.
— И я больше не согласна быть в нём тенью.
Я достала папку.
Ту самую.
Из нижнего ящика.
Документы.
Кредиты.
Выписки.
— Пока ты «крутился», я считала.
— И знаешь что?
— Ты должен больше, чем думаешь.
Он побледнел.
Насколько это возможно при зелёной коже.
— А шампунь… — добавила я почти ласково.
— Это был просто знак.
— Какой? — хрипло спросил он.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Что я больше не боюсь.
Он понял.
Это было видно.
И в этот момент я осознала главное:
я не мстила.
я проснулась.
Именно с того утра.
С того момента, когда страх в нём стал настоящим.
Утро наступило слишком быстро.
Светлое.
Безжалостное.
Я проснулась раньше будильника.
Не потому что не спалось.
А потому что впервые за много лет мне было спокойно.
В ванной шумела вода.
Тихо.
Без пения.
Без бравады.
Он снова тёр себя.
Словно хотел стереть не зелёнку.
А вчерашний вечер.
Я сварила кофе.
Себе.
Только себе.
Когда Валера вышел, я едва его узнала.
Цвет стал бледнее.
Пятнами.
Как у человека, который долго болел.
Глаза — красные.
Опухшие.
Испуганные.
— Таня… — начал он осторожно.
— Может… к врачу? Или… я не знаю…
— Ты никуда не пойдёшь, — спокойно сказала я.
— В таком виде — точно.
Он сел.
Руки дрожали.
— Ты понимаешь, что если меня увидят…
— Это конец.
Вот оно.
Не «я».
Не «мы».
Он.
— А мне было концом каждый день, — ответила я.
— Когда ты смотрел сквозь меня.
Телефон снова завибрировал.
Светка не сдавалась.
«Ты пропал. Всё нормально?»
Я подняла взгляд.
— Ответь, — сказала я.
— Что?
— Напиши правду.
Он смотрел на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.
— Какую правду?
Я наклонилась ближе.
— Что ты женат.
— Что ты соврал.
— И что сегодня ты никуда не поедешь.
Он сглотнул.
Пальцы дрожали, когда он печатал.
Сообщение ушло.
Ответ пришёл почти сразу.
«Ты шутишь?»
Он поднял на меня глаза.
— Она сейчас приедет, — прошептал он.
— Она всё узнает…
Я кивнула.
— Да.
— И это правильно.
Вот тогда он сорвался.
— Ты всё разрушила! — закричал он.
— Мне сорок семь! Я хотел жить!
Ты слышишь?
Не «любить».
Не «быть честным».
Жить.
— А я что делала все эти годы? — тихо спросила я.
Он замолчал.
Через двадцать минут раздался звонок в дверь.
Резкий.
Нетерпеливый.
Он побелел.
— Не открывай…
— Пожалуйста…
Я встала.
— Поздно, Валера.
Я открыла дверь.
На пороге стояла она.
Молодая.
Ухоженная.
В пальто, которое я видела в его шкафу — он «покупал для работы».
Она посмотрела на меня.
Потом — на него.
И замерла.
— Что с тобой?.. — прошептала она, глядя на его лицо.
Зелёное.
Пятнистое.
Настоящее.
— Это… это моя жена, — выдавил он.
Тишина.
Густая.
Как перед грозой.
Светка медленно повернулась ко мне.
— Он сказал, что разведён, — сказала она.
Голос дрожал.
Я кивнула.
— Он много чего говорит.
Она посмотрела на него ещё раз.
И вдруг…
засмеялась.
Коротко.
Горько.
— Знаешь, Валера, — сказала она, —
— ты даже молодиться не умеешь достойно.
Она развернулась и ушла.
Дверь закрылась.
Навсегда.
Он сел.
Снова.
— Теперь у меня ничего нет… — прошептал он.
Я посмотрела на него долго.
— Нет.
— Теперь у тебя есть правда.
Я поставила перед ним сумку.
— Собирайся.
— Куда?..
— К маме. К друзьям. К жизни, которую ты так хотел.
— Но — без меня.
Он смотрел на сумку, как на приговор.
— Ты серьёзно? После всего?..
Я улыбнулась.
Спокойно.
— После всего — именно сейчас.
Он ушёл через час.
Оставил за собой мокрые следы.
И тишину.
Я села у окна.
С кофе.
И впервые за двадцать лет подумала:
А ведь я ещё живая.
Прошла неделя.
Целая.
Долгая.
Тихая.
Квартира впервые дышала иначе.
Не давила.
Не ждала шагов в прихожей.
Не замирала от звука ключей.
Я перестала вздрагивать.
Знаешь, как это странно?
Когда тишина не пугает,
а лечит.
Я выбросила его зубную щётку.
Его бритву.
Пустые флаконы «молодости».
Каждая вещь уходила —
как снятый пластырь.
Больно.
Но нужно.
И именно тогда он написал.
Коротко.
Осторожно.
«Таня. Можно поговорить?»
Я смотрела на экран долго.
Минуту.
Две.
Пять.
Сердце не ёкнуло.
Вот это и было самым страшным.
«Нам не о чем», — ответила я.
Через десять минут — звонок.
Настойчивый.
Нервный.
Я не взяла.
Он пришёл вечером.
Без предупреждения.
Как раньше.
Будто всё ещё имеет право.
Звонок в дверь.
Один.
Второй.
Третий.
— Таня, открой, — голос за дверью был другим.
Тихим.
Просящим.
Я подошла.
Посмотрела в глазок.
Он.
Бледный.
Не зелёный.
Но постаревший сразу лет на десять.
Я открыла.
— Я ненадолго, — быстро сказал он.
— Просто поговорить.
Я молчала.
Он прошёл.
Огляделся.
— Ты… переставила мебель, — сказал он неуверенно.
— Я переставила жизнь, — ответила я.
Он сел.
Неуверенно.
Как гость.
— Я всё понял, — начал он.
— Я был дураком. Я ослеп.
Ты знаешь эти слова.
Все их знают.
— Мне плохо без тебя, — добавил он.
— Мама сказала, что я всё разрушил.
Я усмехнулась.
— Мама?
— А ты сам это понял или тебе подсказали?
Он опустил глаза.
— Я больше не общаюсь с ней, — поспешно сказал он.
— И со Светкой тоже.
— Поздравляю, — ответила я.
— Ты остался наедине с собой.
Он вздрогнул.
— Я хочу вернуться, — выдохнул он.
— Я всё исправлю. Обещаю.
Вот тут и была ловушка.
Раньше я бы дрогнула.
Раньше — поверила.
Раньше — испугалась одиночества.
Но сейчас…
— А если через год ты снова скажешь, что я мумия?
— Если через два — найдёшь новую Светку?
— Если я снова стану фоном?
Он поднял на меня глаза.
— Я не такой, — прошептал он.
Я наклонилась ближе.
— Ты именно такой.
— Просто раньше я молчала.
Он вскочил.
— Ты издеваешься?!
— Я унижался! Я просил!
— Нет, — спокойно сказала я.
— Ты испугался. Это не одно и то же.
Он застыл.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл навсегда?
Я посмотрела на него долго.
Очень долго.
— Я хочу, чтобы ты ушёл сейчас.
Он медленно взял куртку.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо.
Не угроза.
Скорее надежда.
— Возможно, — кивнула я.
— Но не сегодня.
Он ушёл.
Навсегда.
Я закрыла дверь.
Прислонилась к ней спиной.
И впервые заплакала.
Не от боли.
От освобождения.
Потому что поняла:
Меня больше нельзя назвать мумией.
Мумии не уходят.
Не выбирают.
Не просыпаются.
А я — выбрала.
