«Могилы не было… а в свёртке — приговор живым» 😱
Железные ворота колонии хлопнули так, будто поставили точку.
Катя вздрогнула.
И поняла: теперь у неё нет ничего… кроме воздуха и справки об освобождении.
Ты когда-нибудь выходил на свободу и чувствовал, что свободы нет?
Она стояла на пустой дороге.
Потёртая сумка в руке.
В кармане — бумажка.
А в груди — камень.
Пять лет.
Пять длинных лет она сидела за преступление, которого не совершала.
И всё это время только один человек верил ей.
Отец.
Он писал письма.
Он ходил по кабинетам.
Он ругался с теми, кто улыбался в лицо и закрывал дело.
Он повторял: «Дочка, держись. Ты не виновата».
И это было единственное, что держало её на плаву.
Пока однажды письма не прекратились.
Катя думала: заболел.
Думала: не дошло.
Думала: тянут.
Но правда оказалась другой.
Она узнала её уже на крыльце родного дома.
Деревня встретила молчанием.
Снег скрипел под ногами так громко, будто выдавал её шаги всему миру.
Катя шла к дому отца и не узнавала дорогу.
Будто даже воздух стал чужим.
Она дошла.
Остановилась.
И замерла.
На крыльце стояли двое.
Её муж.
И его мать — Тамара Фёдоровна.
В новой дублёнке.
С ухоженными руками.
С таким взглядом, будто Катя — грязь на подошве.
И первым заговорил не муж.
Свекровь.
— Ну вот и явилась.
Катя сглотнула.
— Я… домой.
Тамара Фёдоровна усмехнулась, как будто услышала анекдот.
— Домой? Это куда? Сюда?
Она медленно повернулась к двери и показательно потрогала ручку ключами.
— Поздно. Тут теперь мы.
Катя не поняла сразу.
Ты замечал, как мозг иногда отказывается принимать слова?
Как будто слышишь на другом языке.
— Что значит… вы?
Муж стоял рядом.
Не смотрел в глаза.
И это было страшнее крика.
Катя шагнула ближе.
— Где папа?
Свекровь вздохнула с фальшивой жалостью.
— Умер он. Год назад.
Катя резко вдохнула.
Воздух словно порезал горло.
— Нет… вы врёте.
— Не вру, — лениво сказала Тамара Фёдоровна. — Звал он тебя. Перед смертью. Да кому ты нужна? Преступнице.
Катя перевела взгляд на мужа.
Он молчал.
И это молчание было подписанным приговором.
— Денис… — прошептала она. — Скажи, что это шутка.
Он пожал плечами.
Почти незаметно.
Почти равнодушно.
— Ты сама виновата, Кать. Всё развалила.
Слова ударили в живот.
Как кулаком.
— Я сидела невиновная!
— А кому это теперь интересно? — вмешалась свекровь и шагнула вперёд. — Дом теперь наш. Документы оформлены. Иди куда хочешь.
Катя попыталась пройти в дом.
Просто сделать шаг.
Тамара Фёдоровна резко выставила руку.
— Даже порог не переступай.
Катя почувствовала, как дрожат колени.
— Там вещи отца… мои фотографии…
— Сгорело всё. И не надо тут спектаклей.
Свекровь открыла дверь.
Посмотрела прямо в лицо.
— Проваливай.
И хлопнула.
Так, что дрогнули стёкла.
Катя стояла ещё несколько секунд.
Смотрела на дверь.
Как будто она могла снова открыться сама.
Но дверь молчала.
А деревня молчала вместе с ней.
Ноги понесли её сами.
На кладбище.
Потому что где ещё искать человека, который был единственным живым «да» в её жизни?
Снег летел мелкой крупой.
Ветер выл в проводах.
Катя шла между оградками.
И шептала, будто молитву:
— Папа… папочка… где ты…
Но могилы не было.
Её не было ни в одном ряду.
Ни под берёзами.
Ни у старого креста.
Катя обошла всё кладбище дважды.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать.
Она остановила первого встречного:
— Простите… Вы не знаете, где похоронен Семён Петрович Лебедев?
Женщина нахмурилась.
— Лебедев?… А его тут нет.
Катя застыла.
— Как это нет?..
— Не хоронили. Я бы знала.
У Кати потемнело в глазах.
Она пошла к сторожке.
Там всегда сидел старый сторож.
Говорили, он знает все тайны.
Катя постучала.
Дверь скрипнула.
И на пороге появился Василий Николаевич.
Седой.
С сухими руками.
Он увидел Катю — и лицо его изменилось.
Будто он ждал её.
Будто боялся.
— Катенька… — прошептал он.
Она вцепилась в эту интонацию.
— Где могила моего отца?
Сторож оглянулся, словно проверял, не подслушивает ли кто-то.
— Тут её нет, девочка.
Катя почувствовала, как внутри всё проваливается.
— Вы… вы шутите?
Василий Николаевич медленно покачал головой.
— Он приходил ко мне. Ещё живой. Слабый уже, но голова ясная.
Катя шепнула:
— Когда?..
— Незадолго до… конца. Попросил: «Катька выйдет — передай. Только ей. Никому больше».
— Передай что?
Сторож молча шагнул в сторону.
И жестом позвал внутрь.
Катя зашла.
В сторожке пахло печкой и старой газетой.
Василий Николаевич достал из-под лавки свёрток.
Завёрнутый в полотенце.
Катя сразу узнала вышивку.
Незабудки.
Это полотенце вышивала мама.
Она умерла рано.
Отец хранил его как святыню.
Катя протянула руки.
Пальцы не слушались.
— Он сказал… — сторож сглотнул. — Сказал: «Если они узнают — разорвут. А ей это спасёт жизнь».
Спасёт жизнь?..
Катя не понимала.
Но уже боялась.
Слишком странно.
Слишком… не по-покойницки.
Она развернула полотенце.
И похолодела.
Сначала — потому что увидела папку с документами.
Потом — потому что сверху лежала… флешка.
Чёрная.
Обычная.
Как миллионы других.
Но на ней белой краской было выведено одно слово:
«ПРАВДА»
Катя подняла глаза.
— Что это?..
Сторож быстро отвёл взгляд.
— Я не знаю. Он сказал: не открывай тут. Уходи сразу. И никому не верь.
— Почему могилы нет? — прошептала Катя.
Василий Николаевич медлил.
Потом выдохнул:
— Потому что… он не хотел, чтобы к нему пришли они.
Катя сжала флешку так, что заболели пальцы.
— Они… это кто?
Сторож посмотрел ей прямо в глаза.
И сказал так тихо, будто боялся даже стен:
— Твой муж. И его мать. И ещё один человек.
Катя ощутила ледяной пот на спине.
— Кто?..
Сторож не ответил сразу.
Словно решался.
А потом произнёс:
— Участковый.
Катя отступила.
Как от удара.
Ты понимаешь, что это значит?
Это значит, что её посадили не «случайно».
Это значит, что дом забрали не «по закону».
Это значит…
Катя выронила папку, подняла снова.
Листья бумаги разлетелись.
Один лист упал на стол.
И она увидела заголовок:
«ЗАВЕЩАНИЕ»
Катя дрожащими руками начала читать.
Текст был короткий.
Но каждое слово — как гвоздь.
Отец завещал дом… ей.
Катерине Семёновне.
Единственной наследнице.
И подпись — его.
Настоящая.
Такая, как в письмах.
Такая, как в детстве на открытках.
Катя закрыла рот ладонью.
— Тогда как они… как они оформили?!
Сторож шепнул:
— А ты дальше смотри.
Катя листнула.
Следом — ещё один документ.
«ДОВЕРЕННОСТЬ»
И вот тут подпись была другой.
Кривой.
Чужой.
И стояла дата.
За месяц до смерти.
Катя почувствовала, как всё внутри переворачивается.
— Подделали…
Сторож кивнул.
— Он понял. Поздно понял. Но успел… кое-что сделать.
Катя подняла флешку.
— Это про это?
Сторож сжал губы.
— Он говорил: «Там их голоса».
Катя замерла.
Голоса?
Запись?
Значит… отец слышал, как они договаривались?
И почему тогда он умер?
Катя резко подняла взгляд.
— Василий Николаевич… он… умер сам?
Сторож отшатнулся.
И в этот момент Катя поняла:
Он боится.
Не «смерти» боится.
А людей.
— Папа не хотел могилу… — медленно сказала Катя. — Потому что боялся, что они придут и…
Сторож перебил:
— Он боялся, что они уничтожат доказательства. И… — он запнулся. — И что они будут уверены: всё кончено.
Катя сжала папку.
— Где он тогда?
Сторож прошептал:
— Я… не знаю точно. Но хоронили не здесь. Быстро. Без людей. Как будто… чтобы никто не видел.
Катя почувствовала тошноту.
Это было не похоже на обычную смерть.
Вообще.
— Мне надо домой, — сказала она резко.
Сторож схватил её за рукав.
— Не туда! Не к ним!
Катя выдернула руку.
— Я должна!
— Ты должна выжить! — сорвался он. — Он так сказал.
Катя замерла.
И вдруг спросила:
— А почему вы отдаёте мне это сейчас… и почему не отдали раньше?
Сторож побледнел.
— Потому что… они ходили сюда.
Катя почувствовала, как внутри всё проваливается.
— Ходили?..
— Спросили про тебя. Про дату освобождения. Сказали: «Если появится — сразу звони».
Катя застыла.
Ты бы на её месте поверил после этого хоть одному человеку?
Она быстро сунула документы в сумку.
Флешку — в карман.
И вдруг услышала за дверью шаги.
Тяжёлые.
Уверенные.
Не деревенские.
Сторож побледнел и прошептал:
— Поздно…
Дверь сторожки распахнулась.
И на пороге стоял участковый.
С улыбкой.
Слишком спокойной.
— О-о, Катерина Семёновна, — протянул он. — А мы вас ищем.
Катя не ответила.
Пальцы сами сжали флешку в кармане.
Участковый сделал шаг внутрь.
Смотрел не на Катю.
На её сумку.
— Поговорим? — спросил он мягко.
И добавил, как будто между делом:
— Только без глупостей. Вам же не хочется обратно.
Катя почувствовала, как воздух стал вязким.
Сторож за её спиной задышал часто.
Катя улыбнулась.
Сама не понимая как.
— Конечно, поговорим.
И в этот момент она приняла решение.
Не паниковать.
Не бежать.
Пока.
Сначала — понять, что именно у неё в руках.
Потому что если отец оставил «голоса»…
Значит, он оставил и ключ.
Ключ к их падению.
Участковый вывел её наружу.
На улице стояла машина.
Чёрная.
Не местная.
Катя это заметила сразу.
У машины стоял её муж.
Денис.
И рядом — Тамара Фёдоровна.
В той же дублёнке.
Как будто они даже не уходили.
Свекровь улыбнулась.
— Ну что, Катенька. Нагулялась по кладбищу?
Катя медленно подошла.
— Зачем вы тут?
— Да так, — свекровь махнула рукой. — Забота. Вдруг тебе плохо. Вдруг тебе жить негде.
Катя посмотрела ей в глаза.
— Вы же сказали: мне тут не место.
Свекровь наклонила голову.
— Я многое могу сказать. Но мы же семья… — она сделала паузу. — Были.
Катя перевела взгляд на Дениса.
— Ты тоже пришёл «заботиться»?
Он усмехнулся.
— Я пришёл убедиться, что ты не устроишь цирк.
Катя кивнула.
— Понятно.
Участковый открыл заднюю дверь машины.
— Садитесь.
Катя не двинулась.
— Зачем?
Участковый улыбнулся шире.
— Поговорим у нас. Спокойно. По-человечески.
Катя почувствовала, как сердце бьётся в горле.
Но она сделала шаг.
Села.
Дверь захлопнулась.
И машина тронулась.
Катя смотрела в окно.
На белое кладбище.
На сторожку.
На Василия Николаевича, который стоял и не мог пошевелиться.
И вдруг поняла:
Отец был прав.
Ей действительно могло это спасти жизнь.
Потому что они не собирались отпускать её просто так.
В отделении пахло бумагой и холодом.
Катю посадили в кабинет.
Участковый сел напротив.
Достал пачку сигарет.
— Ну что, Катя, — сказал он, не закуривая. — Давай так. Ты же умная девочка. Ты уже отсидела. Зачем тебе снова проблемы?
Катя посмотрела на него спокойно.
— А вы мне их предлагаете?
Он улыбнулся.
— Я предлагаю тебе выход.
Катя молчала.
И участковый продолжил:
— У твоего отца были… странные идеи. Документы какие-то. Бумажки. Он любил фантазировать.
Катя подняла брови.
— Фантазировать?
— Да. И теперь эти фантазии могут тебя… утопить. — Он наклонился ближе. — Ты ведь понимаешь, что условное освобождение можно пересмотреть?
Катя улыбнулась уголком губ.
— Вы хотите, чтобы я отдала вам то, что у меня есть.
Участковый не стал отрицать.
— Я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор.
Катя тихо спросила:
— А если нет?
Он вздохнул.
— Тогда твоя жизнь в деревне превратится в ад. И ты всё равно останешься ни с чем.
Катя кивнула.
— Я подумаю.
Участковый встал.
— Подумай быстро.
И вышел.
Катя осталась одна.
И вот тогда она достала флешку.
Смотрела на неё, как на гранату.
Ты бы включил её сразу?
Или побоялся бы узнать правду?
Катя побоялась.
Но не включить было страшнее.
Она вышла из отделения спустя час.
Её отпустили.
Слишком легко.
Слишком быстро.
И это было подозрительно.
На улице её ждала Тамара Фёдоровна.
Одна.
Как будто специально.
— Катя, — сладко сказала она. — Я вот подумала…
Катя молчала.
Свекровь приблизилась.
— Ты же понимаешь, что Денис — твой муж. А мужу надо помогать. Ты можешь подписать отказ от претензий, и мы дадим тебе немного денег. На первое время.
Катя улыбнулась.
— А вы щедрые.
Свекровь прищурилась.
— Не играй.
Катя наклонила голову.
— А то что?
Свекровь резко поменялась в лице.
— А то ты исчезнешь. Так же тихо, как твой отец.
Катя застыла.
Вот оно.
Сказано вслух.
Без маски.
И в эту секунду Катя поняла: отец не просто умер.
Отец — мешал.
Катя медленно вдохнула.
— Я вас услышала.
Свекровь приблизилась вплотную.
— Отдай то, что у тебя. И мы забудем.
Катя подняла взгляд.
— Нет.
Свекровь улыбнулась.
Но в улыбке не было тепла.
— Тогда готовься.
Она развернулась и ушла.
Катя ночевала у старой соседки — тёти Зины.
Та открыла дверь, увидела Катю — и перекрестилась.
— Господи… Катька… живое дитя…
Катя не плакала.
Не могла.
Внутри всё было как стекло.
Тётя Зина дала ей чай.
Села напротив.
— Они думают, ты ничего не знаешь, — прошептала она. — Но ты будь осторожна. Тамара Фёдоровна… она не человек. Она… как мороз.
Катя шепнула:
— Что вы знаете про папу?
Тётя Зина оглянулась на окно.
— Я видела машину ночью. Чёрную. Возле вашего дома. А потом… потом отца твоего больше никто не видел.
Катя сжала кружку.
— А похороны?
Тётя Зина покачала головой.
— Не было похорон. Сказали: «сердце». И всё.
Катя встала.
— Мне нужен ноутбук.
Тётя Зина удивилась.
— Зачем?
Катя достала флешку.
— Потому что тут — их конец. Или мой.
Ночью она включила запись.
И услышала голос.
Сначала тихо.
Шорох.
Потом — знакомый, до боли знакомый голос Тамары Фёдоровны:
— «Семён уже всё подписал. Осталось убрать лишнее…»
Катя перестала дышать.
Потом голос Дениса:
— «А если Катя выйдет?»
Свекровь усмехнулась:
— «Не выйдет. А если выйдет — никто ей не поверит. Она же преступница».
Катя почувствовала, как леденеют пальцы.
И тут — третий голос.
Незнакомый?
Нет.
Она узнала.
Это был участковый.
— «Главное — документы. И чтоб без шума. Я всё прикрою».
Катя закрыла рот рукой, чтобы не закричать.
Запись продолжалась.
Обрывками.
Но смысл был ясен.
Они подделали доверенность.
Они забрали дом.
И они обсуждали, как сделать так, чтобы отец «не мешал».
Катя смотрела в темноту.
И вдруг поняла: ей нельзя идти в открытую.
Её снова посадят.
Её уничтожат.
Нужен был удар.
Публичный.
Такой, чтобы они не успели «прикрыть».
И тогда Катя достала завещание.
Настоящее.
И план начал складываться.
Утром она пришла к нотариусу.
В райцентр.
С документами.
Нотариус, женщина в очках, посмотрела бумаги.
— Где вы это взяли?
Катя ответила честно:
— Мне передали.
Нотариус нахмурилась.
— Завещание оформлено правильно. Но дом уже зарегистрирован на другого владельца.
Катя наклонилась ближе.
— По доверенности. Поддельной.
Нотариус подняла взгляд.
— Это серьёзное обвинение.
Катя достала флешку.
— У меня есть запись.
Нотариус замолчала.
Долго.
А потом сказала:
— Если это правда… вам надо не ко мне. Вам в область. И лучше — сразу к следователю, который не связан с местными.
Катя кивнула.
И вышла.
На улице было холодно.
Но внутри у неё стало горячо.
Потому что теперь у неё было направление.
И самое главное — надежда.
Не «вера».
А рабочая, железная надежда.
На обратном пути её остановили.
Две машины.
Одна — чёрная.
Вторая — полицейская.
Катя замерла.
Из полицейской вышел участковый.
Улыбался.
— Катя, ты куда это собралась?
Катя спокойно ответила:
— По делам.
Он подошёл ближе.
— Дела бывают разные. Например… снова присесть.
Катя посмотрела ему в глаза.
— У меня есть копии.
Участковый моргнул.
— Какие копии?
Катя улыбнулась.
— Того, что вы говорили на записи.
Участковый побледнел.
Всего на секунду.
Но Катя увидела.
И поняла: попала в точку.
Он резко схватил её сумку.
— Отдай.
Катя не сопротивлялась.
Только тихо сказала:
— Уже поздно.
Участковый сжал зубы.
— Ты не понимаешь, во что лезешь.
Катя шагнула назад.
— Я уже лезла. Пять лет.
Он сделал шаг вперёд.
И тут из чёрной машины вышла Тамара Фёдоровна.
И сказала участковому:
— Не здесь.
Катя услышала.
И поняла: они всё ещё уверены, что контролируют правила.
Но она уже не была той девочкой, которая надеется на «справедливость».
Теперь у неё была стратегия.
И она была готова играть грязно.
Потому что иначе её съедят.
Катя пришла домой к тёте Зине.
Села.
Достала телефон.
Нашла номер областной прокуратуры.
Руки дрожали.
Но голос был ровный.
— Здравствуйте. Меня зовут Катерина Лебедева. Я хочу сообщить о подделке документов, незаконном захвате имущества и угрозах. У меня есть аудиозапись…
На том конце молчали.
Потом спросили:
— Дата освобождения?
— Вчера.
— Где вы сейчас?
Катя посмотрела на окно.
На улицу.
— В деревне. Но, думаю, ненадолго.
— Не кладите трубку. Мы будем с вами на связи. И, пожалуйста, ничего не подписывайте.
Катя выдохнула.
И впервые за много дней почувствовала: она не одна.
Вечером в деревню приехала новая машина.
Серая.
Номера — не местные.
Из неё вышли двое.
Один в гражданском.
Второй — женщина.
Они представились.
Сказали:
— Мы по вашему заявлению.
Катя смотрела на них, как на призраков.
Они вошли в дом.
Сели.
Женщина спросила:
— У вас есть доказательства?
Катя достала флешку.
Положила на стол.
— Есть.
И добавила:
— Но они уже пытались забрать.
Мужчина кивнул.
— Мы обеспечим сопровождение. Сейчас главное — ваша безопасность.
Катя впервые позволила себе дрожь.
— А отец?
Женщина посмотрела на неё внимательно.
— Мы будем выяснять обстоятельства его смерти.
Катя сжала ладони.
— Могилы нет.
Женщина кивнула.
— Значит, будет эксгумация. Будет проверка. Будет дело.
Катя почувствовала, как внутри поднимается волна.
Не радость.
Нет.
Гнев.
Тихий.
Собранный.
Через два дня Тамару Фёдоровну вызвали «на беседу».
Она пришла в дом тёти Зины сама.
Без дублёнки.
С красным лицом.
— Ты… ты всё испортила!
Катя стояла у окна.
— Нет. Я просто вернула своё.
Свекровь сжала кулаки.
— Думаешь, тебя кто-то будет защищать?
Катя повернулась.
— А вы думаете, вас — будут?
Свекровь замолчала.
И Катя увидела в её глазах то, чего не видела никогда.
Страх.
Катя подошла ближе.
— Где мой отец?
Тамара Фёдоровна дернулась.
— Не знаю!
Катя наклонилась.
— На записи вы сказали: «убрать лишнее».
Свекровь побледнела.
— Это… это слова.
Катя кивнула.
— Да. Слова. Которые станут статьёй.
Тамара Фёдоровна вдруг шепнула:
— Ты не понимаешь… я защищала семью.
Катя улыбнулась.
Горько.
— Семью? Вы уничтожили её.
Через неделю Дениса задержали.
Участковый исчез.
Сказали: «в отпуске».
Но Катя знала: он бежит.
А бегут только виновные.
Катя поехала на опознание вещей отца.
Ей показали старые часы.
Шапку.
Куртку.
И ключ.
Один.
Ржавый.
— Это было при нём, — сказал следователь.
Катя взяла ключ.
И вдруг вспомнила: отец всегда говорил, что у дома есть «второе сердце».
Старая кладовка под полом.
Тайник.
Они искали документы в шкафах.
В столах.
Но не там.
Катя вернулась в дом.
В отцовский дом.
Теперь дверь была открыта.
С печатью.
С протоколом.
Катя вошла.
В доме пахло чужими духами.
Она прошла на кухню.
Опустилась на колени.
Нашла ту самую доску у печи.
Поддела.
И увидела металлическую коробку.
Катя замерла.
Сердце забилось так, что стало больно.
Она открыла коробку.
Там лежали:
дубликаты документов,
письма,
и ещё одна флешка.
С подписью:
«ЕСЛИ МЕНЯ НЕ СТАЛО»
Катя закрыла глаза.
И прошептала:
— Папа…
Ты понимаешь, какой это был человек?
Он знал.
Он готовился.
Он оставил ей не «наследство».
Он оставил ей оружие.
Катя включила вторую флешку в ноутбук следователя.
На экране появился видеоролик.
Отец сидел у стола.
Уставший.
Но взгляд — ясный.
— Катя, — сказал он в камеру. — Если ты это смотришь… значит, меня нет.
Катя закрыла рот ладонью.
Отец продолжил:
— Я не знаю, где ты. Но я знаю, кто тебя посадил. Я записал разговоры. Я сделал копии. Я оставил завещание. Дом твой. И если они забрали его… значит, пошли по моему плану.
Катя плакала молча.
Отец говорил дальше:
— Самое важное: не верь Денису. Он продал тебя за этот дом. Он согласился. Он не жертва.
Катя почувствовала, как внутри всё холодеет.
И потом отец сказал фразу, от которой у следователя изменилось лицо:
— Если меня найдут «мертвым от сердца» — это ложь. Меня травили. Я знаю. У меня есть анализы. Они в коробке под полом.
Следователь резко остановил видео.
Посмотрел на Катю.
— Это очень серьёзно.
Катя тихо ответила:
— Я знаю.
Дальше всё стало быстро.
Слишком быстро, как бывает, когда правда наконец получает силу.
Экспертиза показала: доверенность подделана.
Экспертиза показала: в крови отца были вещества.
Экспертиза показала: участковый получал деньги.
Маленькие суммы.
Но регулярно.
И когда участкового нашли — он уже не улыбался.
Он молчал.
Но флешки говорили вместо него.
В день суда Катя сидела ровно.
Не сжимала кулаки.
Не плакала.
Потому что это был не день слабости.
Это был день восстановления.
Тамара Фёдоровна смотрела на неё из-под бровей.
Денис пытался поймать взгляд.
Катя не дала.
Следователь включил запись.
Зал услышал голос свекрови:
— «Она не выйдет. А если выйдет — никто ей не поверит».
И Катя впервые за пять лет почувствовала:
верёвка на шее ослабла.
Не сразу.
Но ощутимо.
Судья поднял взгляд.
— Подсудимые… вам есть что сказать?
Тамара Фёдоровна открыла рот.
И впервые за всю историю не нашла слов.
Дом вернули Кате.
Официально.
С печатями.
С ключами.
С актом.
Катя стояла на крыльце.
Смотрела на дверь.
И понимала: это не просто дом.
Это место, где её предали.
И место, где её отец всё равно победил.
Потому что он не оставил её одну.
Даже после смерти.
Катя вошла.
Села на кухне.
Положила на стол полотенце с незабудками.
И флешку.
Ту самую.
С надписью «ПРАВДА».
И тихо сказала в пустоту:
— Я справилась, папа.
А потом подняла глаза к окну.
И спросила, будто обращаясь к тебе:
А ты бы смог дойти до конца… если бы против тебя была целая система?
